ЗЁРНЫШКИ ГРАНАТА

A LINEA

Новая подруга Нади, прямо скажем, нам не понравилась. Была она хорошенькая, но одевалась крайне небрежно, как будто с чужого плеча. Яркая синева миндалевидных глаз, медлительность движений противоречили всему, что она говорила, и говорила она странно, как-то нехотя, как говорят бывшие заики. Мать Муси, подруги дочери, звонила по несколько раз за вечер, пока они готовились к экзаменам, а однажды пришла и так мрачно на всех нас посмотрела, что нам стало не по себе. Я подумала, уж не пьяница ли у Муси отец, нормальна ли она и что за тайна беспокоит ее мать. Муся, впрочем, была ровна, радостно бросалась навстречу породистого вида высокой женщине. Мать Муси работала секретарем в Подплаве, говорила громко, уверенно, хотя была матерью-одиночкой, что воспринималось в те годы как что-то постыдное.

Дочь привязалась к подруге необыкновенно. Из комнаты, где они занимались, доносились то громкий смех, то шепот, часто они слушали музыку, и, кажется, одна хорошая музыка примиряла с присутствием в нашем доме странной девушки. И что она могла дать нашей Наде? А в июне, сразу после сессии, у них на факультете какая-то студентка покончила с собой. Дочь, растерявшая свою обычную веселость, попросила увезти подругу к нам на дачу, потому что та целыми днями плачет, почернела уже вся.

— А что они дружили? — спросила я.

— Да нет, не особенно, просто Муська такая.

Скрепя сердце я согласилась: все-таки они будут не одни, дед, пенсионер, жил на даче с начала апреля.

Когда в первое же воскресенье рано утром я к ним приехала, моим глазам открылась удивительная картина: Надя лежала в гамаке и читала, а Муся в блед­но-ли­мон­ной косынке и таком же сарафане, сшитыми собственными руками — были видны неровные строчки, возилась с самоваром. Уже лет пятнадцать он пылился на чердаке, а теперь начищенный стоял в центре стола. Она дула на угли, а дед суетился, поднося еловые шишки и щепки, и даже поклонился мне.

— Филипп Егорович, достаточно, — говорила Муся своим медленным голосом, но дед и не думал останавливаться.

Наконец Муся так ослепительно сверкнула правильными зубами, что он сел на скамейку рядом со столом и легонько вздохнул.

Муся улыбалась! И как брала шишки! Жестом настоящей красавицы.

— Что вы тут поделывали? — спросила я.

— Да так, купались, загорали, готовили между прочим, — ответила Надя, заглядывая в пакет с фруктами, который я поставила в гамак, — и настроение у нас хорошее, — прибавила она, намекая на подругу.

Муся расставляла тарелки, стаканы с подстаканниками, трапезничать мы собирались в саду. На все отвечала «Да, да» или «Как интересно!», широко распахивая свои странные глаза.

Вечером после прогулки на озеро дед, «тоже человек», как он выразился выкатывая из сарая свой послевоенный «Прогресс», мгновенно уснул, едва провалился в шезлонг. Мы перенесли стол подальше в сад, чтобы не разбудить его, и говорили вполголоса, хотя было видно, как крепко он спит.

После ужина я и Надя пошли в дом мыть посуду, но почти сразу же высунулись в окно — такое зловещее зарево вдруг разлилось по всей веранде. Я сразу обратила внимание на Мусю: она сидела за столом, на котором лежали фрукты, оставшиеся от ужина, и рассеянно поглядывала по сторонам, было заметно, что у нее плохое настроение. Первый раз в жизни я видела, как грусть, досада, печаль меняют внешность человека, усиленные резкими тенями багрового вечера. Даже разрезанный надвое гранат, половинку которого Муся держала в руке, производил зловещее впечатление — как будто в ее длинных пальцах дрожало что-то живое.

— Мама, мама, ты только посмотри, — зашептала Надя, — а ведь Муська как Прозерпина, помнишь на картине?

Я помнила эту картину и даже стихи к ней, но думать о них не хотела — о потусторонней канцелярии, в которой как будто завели счет молчаливая девушка с ее матерью, о безумном лице деда, мчавшегося на велосипеде, робости, находившей на мужа, едва он поднимал на Мусю глаза, о надутых губах дочери, портивших ее милое личико, когда она в упор смотрела на подругу через стол, — нет, я была не в силах! А теперь эта девушка, воцарившаяся в нашем доме вместе с тенью самоубийцы, молчаливо страдала в саду.

— Закончим с посудой, — ответила я.

Через несколько минут вечерняя заря словно перевела резкость вечера движением невидимого рычажка, и уже уютно смотрелась клумба, только что выглядевшая неживой, ветерок нежно шевелил лепестки белых и желтых нарциссов. Муся казалась усталой. Потом она встала и начала собирать фрукты в корзину, чтобы отнести их в дом.

Нарциссы можно было везти в город. Директор школы, где я работала, сухопарая женщина злорадного вида, которую за глаза никто не называл по имени и отчеству — Татьяна Владимировна, а только — Тывлад, любила эти цветы и всегда ждала, что я их привезу, целое ведро. «Может быть, удастся выцыганить хотя бы новый шкаф», — без всякой надежды думала я, глядя на изящный силуэт девушки, ее чудесные волосы, бледное лицо, легкие волны нарциссов за ее спиной. В моем музыкальном кабинете уже закончился ремонт, а впереди маячил долгожданный отпуск. Мы с мужем собирались в этом году в Болгарию.

Поднявшись к нам на веранду, Муся поставила корзину на табурет рядом с сервантом. Надя рылась в его боковом отделении — искала одеколон, руки и шея у нее полыхали. Казалось, она не замечает подругу.

— Какой чудесный был день! Спокойной ночи, — сказала Муся.

— Доброй ночи, — ответила я.

Наутро, в девять часов, приехала мать Муси и увезла ее в город, равнодушно поблагодарив меня и деда.

Надя спустилась завтракать в половине двенадцатого и совсем не удивилась, что я одна.

— Странно, что ее мать не явилась сразу же, — подавив зевок, проговорила она. — А давайте сегодня снова на велосипедах, а?

Дед отказался, а я должна была торопиться на работу, и Надя отправилась к соседке играть в карты, учиться бриджу — игре «на вывих», то есть игре суперинтеллектуалов.

— По статистике большая часть самоубийств приходится на юношеский возраст, — сказал муж за ужином, всматриваясь в нас немного взволнованно, — и дело тут не в любовных муках, трудно сказать, что им кажется мизерней и величественней: жизнь, они сами или те, кто им нравится… это как интонация Сибелиуса…

— И хорошо, что Надя из другой оперы, — закончила я неприятный разговор.

Не знаю, как муж, а я часто вспоминала девушку, на мгновенье напомнившую античную богиню, повелительницу подземного мира, точнее — ее портрет в исполнении великого Россетти, церемонную и казавшуюся притворщицей, как будто хранившую какую-то постыдную тайну. «Для таких, как она, даже собственный рассудок — чужбина», — написал о своей модели художник.

Рассказывали, не помню кто, что и муж Муси, бывший военный, едва не покончил с собой, они познакомились в психдиспансере, куда ее отвела мать — из-за длинных посланий к богу в стихах. Непостижимость подобных вещей, как ни странно, покоряла людей издавна, даже автор старинной хокку не удержался от восхищенных слов:

В зарослях сорной травы,
Смотрите, какие прекрасные
Бабочки родились!


Говорят, старые деревья вздыхают по всему, что умерло в жизни, когда поднимается ветер. Иногда мне кажется, что Муся вот-вот появится у Ботанического сада, к которому поворачивает наша улица, едва из него поплывут по Петроградской холодные сумерки.

«Скоро зима…», — каждый раз думаю я, представляя Мусю, ее несчастное лицо, и гранат, символ любви, — целую пригоршню зернышек, сверкающую в ее узенькой ладони…

Made on
Tilda