Цвет насмешки

A LINEA

«Как обожаю его! И даже люблю!» — прикусывая нижнюю губу думала Капа, а он все говорил и говорил о ее транжирстве, домывая посуду после обеда. Нужно экономить, предстоит устраиваться в новом доме. Дом обошелся недешево, а они, как известно, не миллионеры. Если бы не наследство… Дорогие сапоги им не по карману…

Она и не думала отвечать, смотрела на его сильную спину, шею, ноги — он был в одних шортах из-за жары. Больше всего ей нравилось в нем умение считать деньги, откладывать понемножку на крупную покупку. А на сапоги вполне хватало, она всё заранее прикинула. Даже его высокомерный вид ей нравился.

— Хочу чаю с ликером, — сказала она.

Домыв посуду, он вытер руки, подошел к ней, она сидела на подоконнике, и засунул руку ей под юбку. Как всегда, она задыхалась от восторга, где бы это не происходило, дрожа и обливаясь потом. Потом они пили чай с ликером, и она мечтала о занавесках в их будущей гостиной, о напольной вазе, он что-то шептал, но она не слушала, только кивала головой и улыбалась, обнажая десны в уголках рта, потом они снова занимались любовью.

Ночью позвонила мать — из Тихвина, отца увезли в больницу. Нужны были деньги на операцию.

Арн отнесся к этому спокойно, обещал помочь.

Домой ее совсем не тянуло, о многом даже вспоминать не хотелось. Мать после кодирования стала похожа на рыбу, большую рыбу вроде налима. А взгляд сумасшедший.

В аэропорту Капа села в общий автобус. Дорога пылила, было душно. Этот маршрут она помнила. Здание обсерватории, сильно уменьшенное расстоянием, казалось ненастоящим. На соседнем сиденье громко сопел толстый парень, он ел чипсы переваливаясь в кресле. «Да и что здесь может быть хорошего!» — уныло думала Капа.

По голосу матери, слишком тихому и монотонному, Капа поняла, что у отца рак. «Вот несчастный! — мелькнуло в голове словно о чужом. — Вечно с папиросой в зубах. И безволие во всем, лишь бы всё кругло было, без шума». Снова вернулось чувство, которое она не любила, — будто с ней происходит одно и то же: и перелет из Гамбурга уже был, и этот автобус, и парень, и она со своей тоской. На Московском проспекте она вспомнила, что у нее нет подарков. Поймала машину, попросила отвезти ее в «Карусель». Договорилась с хозяином машины — за двойную плату он будет ждать ее и доставит на вокзал. В Тихвин надо было поспеть до ночи.

Подарки Капа выбирала придирчиво. Вот чашка, фарфоровая, с милым рисунком, в золотой сеточке, — подойдет, чудные мягкие полотенца, нарядная скатерть. Из еды купила хорошей колбасы и торт.

— Жужелица! — вдруг раздался сзади радостный голос. Она вспыхнула, чувствуя, что краснеет шеей, и не могла обернуться, она узнала голос первого мужа.

— Ну, Жужелка, здравствуй! — еще радостней сказал он и дотронулся до ее плеча.

Алексей, или, как его звали друзья, Алекс, выглядел измученным, будто с похмелья, под глазами мешки, форменная одежда рабочего супермаркета великовата. Но он улыбался так широко и просто, что она онемела. Неужели забыл? Да ведь это она стучала кулаком по столу, требовала развода, орала: «Барышня, тютя, слизняк», сатанея от одного его вида, ненавистных черт вырожденца — слишком высокого лба, шелковистых кудрей, маленького роста и, главное, неистребимой уверенности в себе.

— Ты роскошно выглядишь, — сказал он, — поздравляю.

«А я тебе покажу, как ты рад, — подумала она, — ничтожество». К горлу подкатила тошнота, как от вони на лестнице у них в Тучковом переулке, от вида его мамаши в кофточке из секонд-хенда, ее полной безмятежности в куче хлама. И везде были понатыканы образки, даже в передней. Однажды и у них в комнате появились «Оптинские старцы» с надписью «Да любите друг друга». Ее мутило от одной мысли о прошлом, как мутило от всего церковного — бородатых батюшек, огарков в мисках на полу под иконами, она ненавидела даже дорожку, ведущую к церкви, как ненавидела бедность, свой дом, учительницу литературы, свою подружку Ирку и ее отца.

Иркин отец, вдрабадан пьяный, изнасиловал ее прямо на лестнице, отворачивая лицо и держа как в тисках. Мать выскочила из квартиры, начала отдирать его. Потом била ее, чем попало, «суку блудливую», наливаясь жаром и чувством правоты. Когда через неделю Капа оклемалась, отец велел ей уезжать из Тихвина. Они с соседом были друзья, вместе рыбачили. Через дальних родственников ей нашли место дворника в Питере, в фирме, где можно было ночевать.

При виде оживленного лица Алексея она усмехнулась: «Книжки собираете, а в кране вода ржавая», как усмехалась, бывало, про себя, когда уже познакомилась с Арном. Он приезжал в фирму, где она работала, и заметил ее из окна — она мыла шлангом двор. Перед отъездом он спустился к ней и сказал, что обязательно напишет — показал рукой, как пишут, и она догадалась. Немецким с тех пор она занималась с упорством, очень радовавшим Алексея, как бы для поступления, и просто сатанела, когда он заправлял ей за ухо воздушную прядь. Она уже не прислушивалась к разговорам по телефону: дались ей дизайн и технологии! Она не собиралась никуда поступать, знала, что уедет в Германию, так что Алекс и его мамаша договаривались с кем-то из Текстилки напрасно.

«Да ты разве видел жужелиц, юродивый! Жужелка!» — хотела она передразнить Алексея, пока картины недавнего прошлого мелькали перед глазами, спаянные в один ком: старые шлюзы с ледяной водой, где они с Иркой плавали в детстве, вонючий трус, ее отец — она вызвалась помочь ему добраться до дома, уродливый шрам на спине, который она, изогнувшись, пыталась рассмотреть в зеркало, когда рана зажила, — вечная память от матери, и, конечно, робкое, дрожащее лицо Алексея, стоило ему разволноваться. Как невыносимо длинно он говорил о цветах! Тех, что подарил бы ей, если бы у него были деньги: сирень — когда она согласилась прийти к нему в гости, лохматые пионы — за улыбку, жасмин — за поцелуй в щечку, ромашки — за успехи в немецком… Сначала она думала, почему не розы, не лилии, самые большие? Почему не колечко с бриллиантом? А теперь у нее машина и дом. «Капитолин умница, — сказал Арн, — и прелесть». От каждого слова Арна к ней возвращалась уверенность в себе, прибавлялось беззаботности, теплого праздничного чувства, которого прежде она не знала. «И останется от Питера только пыль, больше ничего», — думала она в самолете, уносившем ее в Гамбург. И сейчас, и тогда, когда она молча катила чемодан, объезжая мужа, метавшегося по коридору в ожидании скорой — его матери становилось всё хуже, Капу мало трогало, что о ней подумают.

— Ты что-нибудь помнишь? — вдруг спросил Алексей.

— Что? — удивилась она.

Стоило ли помнить! Даже в первой их встрече не было ничего интересного. Она сидела в садике после работы, отдыхала, пора было идти за едой на завтра, как вдруг раздался голос: «Почему невесела юная Маргарита? Прекраснейшая из невест?» Она вскочила от возмущения: никакая она не Маргарита, а Капа, и расспросов не потерпит! Похожий на школьника парень внимательно смотрел на нее снизу, она была чуть выше. Он показался ей безобидным, и они вместе отправились за продуктами.

— Ты красивая, как рассвет, а познакомились мы на закате, — сказал он на прощанье, проводив ее до фирмы, ничуть не стесняясь своих слов, — действительно очень красивая, и не знаешь об этом.

Он был студент-филолог. Всю дорогу к «Находке», круглосуточному продуктовому магазину напротив кирхи, он рассказывал о себе, это удивляло и раздражало — а если ей неинтересно? Вспомнилось сочинение, за которое она получила двойку, плохо раскрыла тему «Лишнего человека» и наделала ошибок. Когда он узнал, где она живет, сразу начал уговаривать переехать к нему. «Тебя это ни к чему не обязывает», — несколько раз повторил он. Потом Капа часто думала: «И что за жизнь? Одни стишки… И почему он ничему не удивляется? Например, тому, что ее родители никогда к ним не приезжают, даже не звонят, что она, жена, зарабатывает на жизнь. Он не хотел быть самостоятельным — учиться и работать, купить новый телевизор, может быть даже разменяться…»

— Да что с тобой, Жуж? — глаза Алексея словно затуманились, но он все так же ласково рассматривал ее.

Она резко развернулась и направилась к товароведу, полной женщине, изучавшей на экране ком­пью­те­ра какую-то таблицу.

— Послушайте, — громко и немного растягивая слова, сказала она, нежно розовея, как старинная статуэтка, чувствуя себя дамой, — позовите заведующего. Кто у вас тут работает! Этот грузчик приставал ко мне, когда я выбирала чашку, говорил непристойности. Между прочим, я иностранка.

Made on
Tilda