Тень ПАЛЬМОВОЙ ВЕТВИ

A LINEA

Они не закрывали двери между комнатами, чтобы слышать друг друга. Давно уже оба хворали. Все три окна их квартиры выходили на магистраль, глядели на нее с двенадцатого этажа. Ночью свет больших фонарей, немного унимавшийся к высоте, все же достигал предметов на письменном столе, касался шкафов, и тени разных растений, которыми она увлекалась, причудливо скользили по стенам и потолку. Иногда ей казалось, что она в удивительном театре, а иногда — что должна прочесть загадочные письмена, послания ночи, а может быть, даже пророчества.

Когда муж засыпал — она всегда это чувствовала по особой тишине, воцарявшейся в их трехкомнатном мире, — ее дежурство не прекращалось, она бродила из комнаты в комнату, смотрела на осунувшееся лицо мужа с неплотно прикрытыми веками, по-прежнему казавшееся ей красивым, потом — в окно. Снотворное она перестала принимать, чтобы срочно вызвать неотложную помощь, если понадобится.

Уже занималась весна. Из полуприкрытого окна веяло летучей свежестью — воздухом, каким он бывает только в мае, от зеленых пожаров на той стороне дороги, распускающейся первой зелени берез, осин, тополей, постепенно сливающихся в стену. Ей даже слышался соловей. «И всегда я пропускаю эти минуты, когда почки превращаются в листья», — думала она, считая, что лесок опять ее провел, но не так просто, а чтобы радость была полней.

И всё же эти весенние дни, которых она так ждала, мало ее радовали. Уже несколько лет сын жил отдельно от них. Лес не изменился, разве что стал выше, но о сыне напоминал больней. Когда-то, отвернувшись к окну и глядя вдаль, она прятала счастливые слезы, а молодые деревца пружинили красками: Ванечка разжал кулачки, легко дышит — кризис миновал, хорошо, что помогли старинные обертывания… А в другой раз деревья таинственно темнели, как настоящий бор, — в тот вечер у него был выпускной, ему вручали золотую медаль…

Сын снимал комнату в центре города. Из-за болезни отца, хлопот, связанных с этим, он не мог сосредоточиться, работать над диссертацией, к тому же так было удобней добираться до работы. Они сами нашли ему эту комнату через знакомых — светлую, большую. Но все же главной причиной их желания отделиться была неловкость за себя, неряшливость их новой жизни, подстерегавшая на каждом шагу.

Сын звонил редко — раз в неделю, и был немногословен. Раньше, бывало, оживленно рассказывал обо всем подряд, о сценках в метро, о заведующей ка­фед­рой — какая она милая и смешная со своей обидчивостью, прямо пропорциональной габаритам, но невероятно умная, рассуждал о разных событиях. Разумеется, она не хотела жить его жизнью, как бы отнимая ее своим участием, просто не чувствовала, что они по-прежнему близкие люди. Огорчало, конечно, и то, что он не женат, и даже не увлечен никем. Она догадалась об этом, когда он совсем перестал шутить. Пришла невероятная мысль: «А может, самой к нему наведаться? Взять такси и нагрянуть?» Но что-то мешало, и желанную поездку она откладывала.

Рано утром она покормила мужа с ложечки, принимала медицинскую сестру. У мужа по утрам были страшные боли. Но когда они отпускали, он улыбался и говорил одно и то же: «Естественный процесс». Потом принимался за любимые в юности книги, листал их, пытаясь читать, просил ее сесть так, чтобы он мог ее видеть.

Сегодня должны были прийти друзья, поздравить его с днем рождения, нужно было подготовиться, но она боялась шуметь, пока он спит. Она задумала купить фруктов, самых разных, и, конечно, большой торт. Присев за письменный стол и не дописав список того, что собиралась купить, она задремала. Ей ничего не привиделось: она не читала книг и газет, тем более корректур — их давно уже не присылали из издательства, где она работала перед выходом на пенсию. Герои и негодяи прошлого, да и наших дней, настолько ее волновали, что, засыпая, она продолжала о них думать, и только в точке полного ощущения их живыми проваливалась в ровный покой сна. Сейчас она просто отдалась дреме, поскольку почти всю ночь не смыкала глаз.

Когда она проснулась, за окнами лило, и что-то неясное встревожило. Словно протянулась от комнаты мужа седая дорожка. Она устремилась к нему, упала, споткнувшись о кресло, еле поднялась, и, уже понимая, что случилось, едва передвигая ноги, все-таки спешила. Она должна, должна поцеловать его! Услышать последние слова… Он говорил, конечно, говорил… Что она наделала! Со своей праздностью! Жаркая волна накрыла ее с головой, но она все-таки добралась до его дивана, села рядом на пол. И вдруг увидела — да, увидела наяву сосновый бор, корабельную рощу за железной дорогой, недалеко от их дачи, солнечный день, и будто они парят среди золотистых тел деревьев, муж увлекает ее за собой, им весело, и они знают, что уже никогда не расстанутся, а сын, хотя он далеко, тоже улыбается, ему прибавляется сил, и везде-везде одна торжествующая, ликующая радость…

Было похоже, что наполненная шевелящимися тенями огромных растений квартира, дышит как пойманная в сети весна. Все окна и двери были распахнуты, но больше всего поразил горстку людей, застывших на пороге, белый голубь, сидевший на спинке стула в передней. Председатель жилищного кооператива, вскрывшая квартиру, заплакала. Опомнившись, люди с роскошными букетами цепочкой потянулись по коридору и снова остановились: в зеркале раздвижного шкафа, поделенного на три части наподобие витража, дрожало что-то необыкновенное: женщина в живописном балахоне полулежала на полу, прижавшись щекой к бессильно упавшей руке глубокого старика, ее волосы струились по плечам и спине. Как веер, трепетала тень пальмовой ветки на стене над их головами. Казалось, они спят или позируют для картины «Раскаяние». Даже легкая ткань платья как-то особенно спадала по ногам женщины, отбрасывая тень на ее античные ступни.

Одна из коллег хозяина квартиры, старуха в парике, громко заголосила, но сдержала себя и не приблизилась к смертному ложу любовника. Ей стало страшно, настолько не по-земному выглядела вся сцена: он, с задумчивым выражением лица, Зойка, как она называла ту, что несправедливо завладела им раньше, чем она, олицетворявшая саму любовь и скорбь.

Игоревну — заведующую отделом Владу Игоревну — усадили в кресло, принесли влажное полотенце, положить на лоб, сняли парик. Короткая стрижка не шла ей, подчеркивая грубую лепку лица, шишковатый лоб. Из дорогой рамки, стоявшей на пианино, на нее приветливо взирали покойники и очень серьезно смотрел их сын Иван — тяжелыми глазами красавца. Влада Игоревна потеряла сознание.

Сошлись они в Чирчике в командировке. Почти двадцать минут она ждала его у машины на жаре рядом с общежитием, где их разместили: они должны были ехать к местному партийному начальству за разрешением на медицинское обследование рабочих химкомбината. Не выдержав ожидания, разъяренная, она ворвалась к нему прямо в душевую. Он стоял под душем и удивленно смотрел на нее, а потом втащил к себе под воду — прямо в бусах, платье и босоножках. Командировок у них было несколько, но их хватало на годы.

В этот вечер Иван пил водку на кафедральном сборище по случаю защиты одного из приятелей. Он не мог думать о родителях, которых любил, никогда не переставал любить, — запретил себе думать о них. Ему представлялось, что если вычеркнуть из памяти мрак, растущий в душе, как черная дыра, дрожащая где-то под ложечкой, когда узнал о безнадежности отца, то жизнь наладится, а главное, он сможет быть полезным. Отпугивала — даже от прошлого — какая-то странная пустота, сопровождавшая родителей повсюду.

Еще несколько месяцев назад они мечтали все вместе съездить в Грецию — посетить колыбель цивилизации, как посмеивался отец, походить по земле Эллады, но началось обследование. Мать никогда ему не звонила, чтобы не мешать, а тут позвонила, да еще во время семинара, и от одного дурного предчувствия, когда на мобильном высветился ее номер, у него пропал голос. Оказалось, она привезла отца домой передохнуть между больницами. Иван отпустил студентов, быстро собрался, поймал такси и уже через полчаса был дома.

Открыв своим ключом дверь, он увидел их отражение в зеркале шкафа: они сидели рядом на краешке дивана, как птицы на насесте, в мятой одежде, склонившись над медицинскими выписками, равнодушные ко всему на свете, кроме тоненькой стопки плохой бумаги. И все слова, готовые сорваться с языка, показались глупыми. Он почувствовал, что не понимает их молчаливого диалога, и то радостное, гордое и преданное, чем они были — мать, отец и он, осталось в далеком прошлом. Отец стал похож на старика, которому вынимают из головы камни, с картины Босха, мама опять сильно подвела глаза, она так делала всегда, когда выходила из дома. Но главное — эта необъяснимая пустота… К тому же его статейки, так радовавшие ее, были заурядными, это тоже мешало быть искренним, а когда заболел отец, он вообще перестал писать.

Подспудная уверенность в том, что он не оправдал их надежд и, видимо, не оправдает никогда, мучившая несколько лет, была теперь вполне безобидна, как и работа на кафедре, казавшаяся мало кому нужной, — исчезло волнующее ощущение избранности. Он считал, что мир, всё больше вступавший в свои права, был даже не безумным — это слово казалось слишком возвышенным, он был тупым, избитым. Кривлянье, ожидание Страшного суда… Коллеги по кафедре много говорили об этом.

В свободные вечера он ходил в тренажерный зал или по приятелям, проводил время с по­­друж­­кой-сту­­дент­­кой. Недавно они отправились на концерт Налича. Иван потерянно стоял в толпе парней и девушек, восторженно перебивавших свистом и выкриками песни, особенно «Гитарр» и «Пустая ты… нет в тебе искры Божьей…». Саша пришла в модном платье с огромным вырезом на спине, как у ки­но­зве­зды. Он обратил внимание, что у многих девушек были платья такого типа, старившие их. Они покачивалась в такт песням и размахивали принесенными с собой свечами. «"Рыцари, истинные псы его, и правды нет…" — откуда это? И тут осечка, не помню, — подумал Ваня. — Бездарная у меня история. Завербоваться бы в горячую точку. Но и это не про меня. Ничего уже не осталось, ничего, — решил он, — даже напиться не могу».

Он натянул ветровку, подарок матери — почти бренд с базара, которую носил из принципа. В вестибюле его ждала Саша. Ее лицо горело: сегодня она ездила в Приморский парк за первым загаром. Она заглядывала ему в глаза, приоткрывая маленький рот, и пыталась понять, что с ним. Ваня нравился ей — уступчивый, не без благородства. Она хотела выйти за него замуж. Иван не был увлечен, но его приятно захватывало новое чувство — острой жалости к этому юному созданию, почти как к дочке, такой она казалась глупой.

— Смотри-ка, — сказала она, выставив указательный палец в сторону стеклянной двери буфета, — пальму зачем-то купили, видишь тень? Какая прикольная пошлость, да?..

Made on
Tilda