СОЛОВЬИНЫЙ ЧАС

A LINEA

На широком крытом крыльце, значительно выше земли, стоял круглый раздвижной стол, стол его детства, кажется, еще сталинских времен. За этим столом, растянувшись в старых креслах, они с приятелем пили вино «Слеза монаха». Говорить не хотелось. Он был расстроен: жена задерживалась у подруги в Крыму. Ее голос по телефону, немного расплывавшийся из-за большого расстояния и более оживленный, чем обычно, то, как она сказала «Миленький, не сердись, здесь так хорошо!», испортили ему настроение. Она, где бы ни была, обязательно обрастала поклонниками. Конечно, ей нравилось их дразнить. «Кто же теперь подносит ей прохладительное или зонтик?» — думал он, досадуя на себя. Даже ее имя Любовь в соединении с прозрачными глазами и кошачьими повадками как-то будоражило. Он не смог поехать с ней, так как по графику отпуск у него был в сентябре.

Приятели смотрели вдаль — туда, откуда выплывали бледные небольшие облачка. Он не боялся одиночества — нет! — или своих воспоминаний о родителях, недавно умерших, хотя всё здесь напоминало об их нелегкой жизни, полной изнуряющего труда, забравшего, кажется, всю отпущенную им радость. Думать о них было легко: они никогда ни с кем не ссорились, даже друг с другом. Их спокойная любовь могла показаться холодной, но она была неизменной, это понимали даже одичавшие кошки и собаки, время от времени приходившие к ним кормиться.

Заботами родителей просторный дом был удобно устроен, настоящий деревенский — мечта, ставшая реальностью под старость. Мама всегда ждала весны, и сад оживал по ее плану. Прижились и вишенки с черешнями. Мама была с Украины и не могла без них. Всё кругом цвело, благоухало, и ему хотелось, чтобы жена была рядом, разделила с ним этот тихий вечер, дружбу с Жекой.

Жека, ярко-рыжий и, вопреки расхожему мнению о нервности людей с таким цветом волос, очень спокойный, наслаждался ласковой погодой. Его супружница, по смешному совпадению тоже Люба, буквально выдворила его сюда и сейчас руководила ремонтом в их городской квартире, у Жеки была астма.

— Без Любани будет трудновато, — сказал он улыбаясь, его жена уезжала за границу работать по контракту, — зато обложусь книгами…

Жека мечтал разобраться с расхождением православных и католиков, это была его навязчивая идея. Он много слушал духовной музыки, изучал одежду священников, знал, что такое биретта и дзукетта, даже о Соборе, разделившем церкви, он знал. Как артист, он вживался в тех людей, которые его интересовали. Это удивляло, но в то же время как-то трогало.

С католической Литвой у Юры была связана первая любовь, если можно так назвать странное чувство, которое он испытал много лет назад в Друскениках, как называли маленький курортный городок его родители. Они лечились минеральной водой, а он бродил по улицам, впадавшим в лес, в его сосновый покой, с замиранием сердца думал о будущем — до окончания школы оставался всего год: впереди вуз, девушки, взрослая жизнь…

Как-то во время прогулки он набрел на костел. Из его распахнутых дверей лились звуки органа, то тут, то там вздыхали свечи, выпуская тоненькое пламя. Кажется, был день святой Анны. Он не без робости вошел внутрь и мгновенно, по паническому чувству, охватившему его, угадал, что сейчас увидит хозяйскую дочку Христю. И действительно, она стояла среди девушек, похожих на ангелов, они были в белых длинных платьях с венками на головах.

Он увидел ее в первый раз вчера, когда собирался идти в санаторий встречать родителей: она перебирала на столе в саду лесную землянику для варенья и что-то напевала вполголоса. Сквозь воздушную ткань платья проступали округлости груди, тонкий стан, и ему стало страшно, что сейчас он увидит ее всю, он закрывал глаза, а потом снова смотрел на ее светящиеся в солнечных лучах волосы, бледное задумчивое лицо и снова зажмуривался — так сильно, что, открыв глаза, в первый момент ничего не видел. На боках медных тазов отражались ее голова или рука, и это тоже казалось необыкновенным и прекрасным. Его сердце тонко-тонко дрожало, он думал, что сейчас умрет, и спрятался за сараем. Что с собой делать, он не знал. Только когда она ушла в дом, он немного успокоился.

Теперь, в костеле, ему тоже хотелось скрыться, но молящиеся, пациенты санатория и туристы продолжали заполнять проходы. Затерявшись среди них, он наслаждался музыкой, смешанной с запахом цветов, и как будто сам парил с потоками музыки. После окончания службы Христя вместе с другими девушками принимала поздравления с конфирмацией и не заметила, что он стоит совсем рядом, за деревьями, обступившими костел.

Он долго ходил по лесопарку, пока не заметил белку и не предложил ей орехов, которые всегда носил с собой на такой случай. Родителей он застал в кафе. Мама сразу же встревожилась и спросила, нет ли у него температуры.

Вечером, когда в хозяйском доме стало тихо, хлопнули окнами, в саду появилась Христя и сразу направилась к нему. Он уже больше часа сидел на скамейке за кустом гортензий, рассматривая пышные цветы, которые ему не нравились, в ярком лунном свете будто усыпанные звездами.

— Завтра я уезжаю в Каунас, поступаю в театральную студию, буду там жить, у тети. А вы?

Она с ним заговорила!

Когда она наклонилась к кусту, зачем-то разглядывая его, один из звездных шаров, рассыпая блестки, коснулся ее платья. Он содрогнулся, будто это не цветок, а он посмел дотронуться до нее. Ее лицо казалось скорбным и вместе с тем счастливым, как на мессе в костеле.

— Завтра я уезжаю, прощайте… — услышал он как с того света, — вот что я хотела вам сказать.

Скрипнула дверь, застучали каблучки по деревянной лестнице. «Она уезжает, да, уезжает!» — с каким-то восторгом думал он, как будто Христя сказала ему, что любит его. Он даже не заметил, как хорошо она говорит по-русски.

Вышла мама и вместе с ним стала смотреть в небо.

— Гляди, самолет с зеленым огоньком, — сказала она.

Редкий тип женской красоты, потрясший его, он снова встретил в Польше, когда побывал там в командировке, но Христя больше всех была похожа на «Мадонну, одетую в солнце», старинную польскую святыню из Пшидоницы. Друзья-архитекторы возили его туда, в деревянный сельский костел, много говорили о Яне Собеском, подарившем эту икону прихожанам. Назвали ее «Утешение».

Жекина жена позвонила по мобильному — узнать, всё ли у них хорошо. Польщенно потупясь, Жека сказал «конечно» и обещал пораньше лечь спать.

Они открыли вторую бутылку.

С Жекой было приятно молчать. Он или мечтал, или строил какие-нибудь невероятные планы, например разбить у себя на даче древнеримский огород, не мог успокоиться, пока не узнал, как можно его устроить, интересовался, чем стирали древние римляне, какой ели хлеб, и всегда откликался на общее настроение. Сейчас, словно догадываясь, о чем Юра думает, он предложил пойти на озеро.

У озера они тоже молчали, созерцая темную гладь небольшого лесного водоема, легкую дымку на ним.

— А ты помнишь Галю? — вдруг спросил Жека, прервав молчание. — Она была лучше всех.

Сначала Юра не понял, о ком он говорит, и сказал:

— Да, конечно, Галка…

Но только он произнес это веселое имя, сразу же перед глазами замелькал Петергоф, их особняк — общежитие в старинном здании XVIII века, где они жили во время практики на третьем курсе. Галка несется по тропинке вниз, на ходу дожевывая бутерброд, голубые глаза, черная шевелюра, голенастая, быстрая. Вроде не красавица, а самая заметная на их архитектурном факультете.

— А ей нравился ты.

— Я думал, у вас…

— Заткнись, — перебил его Жека.

— Ладно тебе, я подумал, вдруг…

Между общежитием и Сергиевкой, старой усадьбой, окруженной парком, шла грунтовая дорога, на которую с двух сторон наступал густой ольховник. По ней и спешила Галя, когда они поспорили, придет она на свидание или нет. Ей подкинули записку, в которой Юра назначал встречу. Они и подумать не могли, что она отнесется к записке серьезно. Она бежала, нет, летела — и не в шортах, как обычно, а в легком платье, — как будто наперегонки с солнечными бликами, скользившими по дороге — вылитая Ника из Лувра… Не сговариваясь, они спрятались в зарослях и не могли шелохнуться.

Наверно, с полчаса или больше Галя сидела на траве рядом с Головой-фонтаном, известной достопримечательностью Сергиевки. Изо рта Головы, наполовину вросшей в землю, текла тонкая струйка воды. Обняв колени, Галя теребила локон, упавший на лоб, потом подоткнула под колени подол, чтобы не были видны трусы, ослепительно белые на ее смуглой коже, и заплакала, глядя почему-то Голове в лоб, как будто Голова была во всем виновата.

— До сих пор помню ее запах — талька и роз, и еще будто полынных капель, — сказал Жека, — она ставила мне руку во время зарисовок. А на лбу у нее горели капельки пота, как стеклярус… Жара была испепеляющая.

В заросли за Головой к тому времени ходила уже половина курса, и их шутка с Галей была злой.

— А я бы после кого угодно согласился, — наконец печально выговорил Жека. — Знаешь, я даже подсматривал за ней. Видел, как она купалась и чуть не потеряла лифчик.

Потом Юра с Жекой ужинали на веранде, снова звонила Жекина жена, он улыбался, быстро проглатывал хлеб, чтобы не мямлить, и обещал вести себя хорошо.

— Кстати, где она теперь? — спросил Юра. — С практики сбежала, чуть не рыдая вручила тебе этюдник. Вскоре отчислилась. Я думал из-за тебя.

— Ослы мы, Юрка, — у Жеки немного заплетался язык и дышал он громче. — Родители нашли ей жениха в Израиле, я ее провожал. Жених красивый, вроде тебя.

Я не узнавал Жеку. Не стоило ему пить.

— На прощанье в аэропорту она крепко меня обняла…

Жека заплакал, а когда слез не стало, уснул, положив лохматую голову рядом с высоким стаканом, на котором было написано «Формула-1».

Made on
Tilda