Счастье

A LINEA

Первым ушел из жизни папа, а потом началось: мама, ее брат, которого я никогда не видела, он жил на Украине, его сын, тетя Рая. Помню, маленькой я любила ее больше всех — как приедем к ней в Рощино, так не отстаю от нее ни на шаг или сяду к ней на колени, под длинные горячие глаза, и сижу так. Она смеялась:

— Я тебе страшную сказку расскажу.

Такой возраст, что ж удивляться! Я не только на похороны, на дни рождения перестала ходить. ­Веселья мало. А недавно умер одноклассник. Не то чтобы мы очень дружили или он мне нравился, но я его помнила. Разное бывало — то напряженность, то споры о политике, после которых расходились навсегда, у одних взлеты, у других падения, и всегда появлялись его глаза, чуть прищуренные, как будто он хотел сказать: «И что вы беситесь?» Всю свою жизнь он писал трактат о Кастанеде, работал учителем в школе.

Вот и Мася, болонка, бросавшаяся с визгом на всех, кто подходил ко мне слишком близко, не так давно умерла. Из-за нее на почте мне отказались приносить пенсию домой. Странная была собачка. Иногда вдруг прибежит, поставит лапы мне на колени и смотрит в глаза. Она подошла ко мне на кладбище у крана с водой, кудлатая, тощая, видно, жила где-то неподалеку, может быть, у могилы хозяина или хозяйки. Шла за мной до самого дома. Сын тогда еще не уехал работать за границу, играл с ней целыми днями, как школьник.

Раз в месяц звонил его отец, узнать новости. Он по-прежнему жил со своей женой, с которой познакомился еще в институте. Помню, пришел однажды — не знаю, что у них случилось — не мог сказать, плакал навзрыд и вытирал лицо кухонным полотенцем, я забыла его на столе рядом с чайником. В одну из их ссор я забеременела. Мама обрадовалась:

— Ну и черт с ним, нам и без него хорошо.

Не хотела, чтобы он к сыну приходил. Может, и правильно. Антон скучал без отца, а как подрос, только о нем и говорил. Хотел с его женой познакомиться.

Я заранее садилась у полки с телефоном, у нас с соседями были параллельные аппараты, и ждала — сейчас сниму трубку, он начнет острить, болтать об известных людях, между прочим, выспрашивать обо мне. Не знаю почему, но после того, как появилась Мася, он почти не звонил. Я рассказывала ему, как мыла собачку в тазу, она вздыхала, а он вдруг буркнул: «Мне некогда» — и повесил трубку, а в другой раз захохотал, когда узнал, что Антоша женится, но позвать нас на свадьбу не может — слишком дорого стоят билеты до Бомбея и обратно.

Всю ночь я плакала, закрывая рот подушкой, чтобы не орать, хотелось орать не останавливаясь. Днем мы с Масей гуляли в парке, а когда возвращались, я подумала: «Вот бы меня сбила машина, все проблемы и решились бы». Как раз тогда закрыли наше КБ, и я осталась без работы. Начало скакать давление.

В поликлинике, чтобы не скучать в длинной очереди, я просматривала брошюру «Помоги себе сам» — о точечном массаже, которую мне порекомендовала соседка, но сразу обратила внимание на молодого человека в сером с голубоватым отливом костюме: ухоженный, жизнерадостный, и как его сюда занесло? Он забавно собирал мясистое лицо в гримасу, когда из кабинета выходила медсестра — думал, его вызовут без очереди. Когда я уже спускалась по лестнице к выходу, он нагнал меня и попросил выслушать. Оказалось, он директор фирмы, сам подбирает персонал и предлагает мне место повара. Сначала я подумала, он смеется, а когда спросила, чем я подхожу, он ответил: «Вы не краситесь, у вас нет маникюра, читаете о точечном массаже, а нам не нужны разносолы, у нас простой стиль».

Стряпать — сварить щи, борщ, приготовить самые обычные котлеты я могла — так, чтобы вкусно получилось. Антоша ребенком капризничал, много болел, ел плохо, а на что-нибудь интересное, чем увлекались у нас в КБ, денег не хватало, зарплату тогда месяцами не выплачивали, жили мы на мамины деньги, что-то продавали, вот я и освоила народные рецепты.

Я согласилась, и уже на следующий день была в фирме. Обедали все вместе, включая охранников и уборщиц, как свои. Довольно долго я не понимала, почему мне у них нравится. Много молодежи, но совсем обыкновенной, правда, очень аккуратной в одежде, но раньше меня такие люди раздражали — путающие Красную Поляну с Ясной, те, кто мало читает и, в сущности, ничего не знает. Нина, например, секретарь Валерия Александровича, взявшего меня на работу, однажды приняла наш Белгород за Белград, она не знала, что есть такой старинный русский город. А когда она влетела ко мне в кухонный отсек со словами «Компотику не осталось?», я догадалась: всё для них важно, даже компот из сухофруктов, небо за окном или форма коробки со скрепками на столе. Благодарили, когда я замечала ошибки в речи или деловых бумагах.

Потом Нина пришла показать, какие духи купила. Почему-то у меня к духам особое отношение, хотя у самой когда-то была только «Красная Москва». Я дала определение: запах летний, счастливый. Мы засмеялись, долго рассматривали флакон — французский, со стеклянным бантиком. Охранник тоже приходил за компотом, рассказывал с южным гыканьем о своем огородике, я слушала и снова удивлялась, почему мне интересно и гыканье не раздражает.

В июне всем сотрудникам организовали экскурсию по городу. Многое я знала, но прокатиться было приятно. Вышли в нашем районе, рядом с церковью Иоанна Предтечи, в готическом духе, где Пушкин молился и крестил детей. Нина и ее подружки — все они дружили — выглядели усталыми, осунулись, так внимательно слушали экскурсовода. «Что же сегодня за день, что в календаре?» — поймала я себя на веселой мысли. На работе под Новый год нам выдавали перекидные календари, и я привыкла серьезно, а по молодости лет с каким-то восхищением смотреть, кто родился сегодня, что произошло, — так начинался рабочий день. И в первый раз подумала о КБ без досады. Что за день действительно? Июнь в это время всегда заставлял замедлить шаг: река, деревья, небо — всё чудесное, как будто освободившееся, расправившееся, но сегодня… Как же я могла забыть — День всех святых!

— Давайте посидим тут, Серафима Владимировна, — попросила Нина, — какая погода!

Говорить не хотелось. Было нам по пути, так и молчали до самого дома, в котором Нина с Оксаной снимали комнату.

Через несколько дней в фирме появилась милиция. Нинина мать, давно бомжующая, попала в ожоговый центр. Там и выяснили, что у нее есть дочка. Не знали, что мать давно ее бросила, исчезла с любовником, оставив одну в проданной квартире. Нина волновалась, у нее даже жилка забилась на шее. Оксана собиралась пойти в центр вместе с ней. У Оксаны была похожая история, а может быть, и пострашней. Мать, напившись, пошла курить на балкон, потеряла равновесие и упала — разбилась насмерть. Девочка в это время была на кухне, ставила чайник. Когда пришла милиция, она сидела в углу за шкафом. Стол был накрыт к ужину — краюха хлеба, варенье. В спецприемнике они с Ниной и познакомились.

Я смотрела на этих, будто бы лишенных красок девушек и удивлялась: откуда готовность радоваться? Перспектив на образование нет, у обеих проблемы с памятью, и никакого самолюбия, никакой нер­возности. Вот и сейчас не спеша, вдумчиво, как бы совершая некий ритуал, они складывали в большой пакет апельсины, яблоки, бананы для Нининой матери. Мне захотелось их перекрестить, что еще будет в ожоговом центре? Претензии… жуткий вид забытого человека… Но я сдержалась, взялась за массаж точки дыхания между большим и указательным пальцами. Стояла у окна, смотрела, как подруги идут к трамвайной остановке, как плавно трамвай движется по рельсам, неспешно набирая ход.

— Не переживайте, — услышала я голос Валерия Александровича, он принес меню на следующую неделю, — покопай любого, найдешь если не татарина, то бомжа или уголовника… в наши-то времена, в лучшем случае — пьяницу… Между прочим, мой папенька сгинул в тюрьме, дебоширил на весь дом — требовал уважения к себе как афганец, защитник отечества, избил соседа до полусмерти. Я им вечером позвоню.

— Да, хочу с вами посоветоваться, — прибавил он, остановившись в дверях, — что лучше подарить Нине на день рождения, стихи или по истории что-нибудь, Радзинского?

Через неделю Нина рассказывала:

— Лицо ее… не узнать, а глаза… — она шумно вздохнула, — как василечки… Умерла, только я вошла… Вот как…

Нинину мать подхоранивали к бабушке в Парголово. Нина не плакала, только теснее придвинулась к подруге. Время от времени они поглядывали на овальную фотографию в центре ракушечного креста, прислоненного к ограде, — бабушка была симпатичная, со стрижкой каре, как спортсменка 30-х годов. Было заметно, что девушки хотят поговорить по душам, и, как только останутся одни, начнут обсуждать Нинину бабушку, искать сходство, строить догадки.

От метро я пошла домой пешком по набережной. Все еще высились вечера, любуясь собой, хотя чувствовалось, что ласковое время года идет на убыль. Вдали над деревянным мостом, перекинутом в парк, словно зацепившись за него, клубилось витиеватое облако. «Как мои мысли», — думала я, — вспоминая Нину, ее мать, Валерия Александровича, оплатившего похороны и даже заказавшего памятник. И как Нина изменилась после ожогового центра! Поверишь в чудеса — стала похожа на цветок, неведомый, странный… Почти красива… Как будто мать снова подарила ей жизнь…

Мой дом, отделенный от территории дацана, буд­дий­ского храма, небольшой оградой, иногда казался его продолжением, и в этот вечер я открыла калитку и пошла к каменным львам.

Мне всегда нравился этот храм. Он выглядел сказочным, хотя в темноте чудилось что-то мрачноватое. Говорят, здесь бывал Распутин. Нравилось колесо жизни с ланями, шпиль — как большая елочная игрушка, яркие узоры. «Конечно, Нина сможет быть счастливой, — я даже рассмеялась, — назло всему», и поняла, что сама никогда не была похожа на цветок, и тогда, давно, утираясь кухонным полотенцем, Боря плакал обо мне.

Я стояла рядом со ступенями в щербинках, точнее, рядом с одним из львов, охраняющих вход в храм, мало напоминающим царя зверей, но величавым, как и подобает геральдическому созданию, и, задрав голову, вместе с пожилой китайской парой любовалась стройными колоннами, несущимися в розоватую высь.

С моего балкона львов не было видно, заслоненных пышной листвой. Боря, когда Антошка засыпал, иногда говорил: «Пойдем посмотрим львов», но только я свешивалась с балкона, чтобы увидеть хотя бы одного, целовал меня в губы прямо над перилами, как в полете. У меня кружилась голова, а у него под ресницами как будто дрожали слезы. Иногда мы сидели на полу прислонившись к стене, и он рассказывал о себе, ведь у нас появился сын и я должна была многое узнать. Но я почти не слушала: рядом с ним я исчезала, становилась сом­нам­бу­лой, с самого первого нашего вечера, когда он пришел в КБ, где я засиживалась допоздна, посадил в такси и повез куда-то, до сих пор не знаю куда.

Когда с дежурства возвращалась мама, он гладил меня по голове и уходил. Они никогда не разговаривали.

«Какое счастье!» — подумала я, вспомнив снова о Нине, а потом и о Бориной жене — ее редкой красоте, как с картины Брюллова, ее уме, я видела ее однажды на юбилее нашего директора, где она произнесла речь, и, конечно, о жене сына — брюнетке в элегантном брючном костюме, как на последнем фото, в длинных серьгах с множеством камней, тоже красивой. Рядом с ней сын казался каким-то диким чухонцем. Она была москвичка и тоже работала в Индии по контракту.

Перед сном я вышла на балкон, жалко было расставаться с необыкновенным вечером.

— Боже мой, — раздался внизу девичий голос, — еле перелезла… Как здесь таинственно!

— Дотронься подряд до всех дисков, не бойся же, — ответил молодой баритон, имея в виду молитвенные барабаны хурдэ, тянувшиеся вдоль ограды, — и загадай желание.

Через несколько минут он прибавил:

— Я уже загадал.

«Какое счастье!» — снова подумала я.

Made on
Tilda