РОГАЧЁВ

A LINEA

Рогачёв — маленький город, и когда она появилась на полупустой платформе вокзала в длинных серых шелках, легко шагнув из вагона транзитного поезда, ее не могли не заметить — немолодую женщину мощных форм, не лишенную, однако, обаяния. Пока она курила тонкую сигаретку, поглядывая по сторонам, служащие вокзала за ней наблюдали.

Недалеко от Рогачёва — туда шел специальный автобус — на приволье, где Днепр поворачивает свои плавные воды в незамкнутую мягкую петлю, похожую на латинскую букву «v», в глубине лесопарка раскинулся санаторий. Но в санаторий она не поехала, а пошла пешком в гостиницу рядом с памятником Ленина, в центр, как будто отлично знала Рогачёв. Исторические места она не посещала, закоулками старинного городка не бродила, а каждое утро отправлялась в какой-нибудь сквер — то рядом с бывшей земской управой, то на аллею Памяти, то к заводу «Диа­пр­о­ек­тор» или молочному комбинату, и подолгу там сидела. Можно было подумать, для этого она и приехала — часами сидеть на скамейке в сквере.

Баба Феония, уборщица гостиницы, в которой остановилась приезжая, особенно пристально за ней наблюдавшая, предположила, что она шпионка, но горничные ее обсмеяли. Часам к трем загадочная женщина отправлялась по магазинам, потом обедала в кафе, обязательно с сухим вином. Вечером после душа она долго рассматривала себя в зеркало, накладывала на лицо питательный крем и ложилась спать, всегда рано. Звали ее Лора, по паспорту Лариса. Через неделю она уехала, так и не удовлетворив любопытства служащих вокзала, гостиницы и кафе, многие из которых были родственниками.

Лору поездка тоже разочаровала: она не встретила ту, ради которой отправилась в Рогачёв, возможно сестру. С некоторых пор она верила в совпадения, высшие силы, точнее, была уверена, что в ее жизнь должно вмешаться что-то чудесное.

В прошлом году ее сожитель, осветитель с телевидения, красивый, чем-то напоминавший ассирийца, умер от инфаркта. Мать давно покоилась на Северном кладбище. Теперь и Лора не знала, что ее ждет. После обширного ожога, который она лечила в нескольких клиниках, накатывавших то отчаяния, то эйфории, ею овладело такое безразличие к жизни, что участковый терапевт сам отвел ее к психиатру, в клинику Павлова.

Со многим пришлось распрощаться — с рестораном, где она работала поваром, песцовой шубой, редкими украшениями, хорошей квартирой. Перед получением денег за квартиру, из которой она переезжала в пригородную коммуналку, в ее закатанный под коричневую крышу тяжелый дух старого деревянного жилья, стало особенно жалко чего-то, и не только вещей. Лора вспомнила одну из сбивчивых историй, которые когда-то рассказывала мама. Тогда, забившись в угол дворницкой, Лора рыдала — рыдала до икоты, и не могла понять, почему она, веселая, спортивная, никому не сделавшая ничего плохого, «немецкий выб…». Она смутно помнила очень худого человека, целовавшего маме руки. Потом он исчез. Чаще всего мама рассказывала о какой-то девочке, и будто эта девочка ее сестра: «Она очень, очень ­добрая, и как поет! А ведь почти не слышит… И какое счастье — все ее любят…» — «Пусть поет, а мы о себе поплачем, — говорили соседи, — как же без этого!» «Хрустальный голосок, хрустальный голосок, открой же глазки поскорей и расскажи нам о себе» — вот что написал ей один мальчик.

Лора вспоминала о сестре, когда получала двойку или у нее появлялась новая дразнилка, а выдумывали их в школе часто. В ее взрослую жизнь девочка вернулась три года назад. Арсений, которого она обожала — даже за его корявую худобу, вдруг брякнул: «Всё-то у тебя просто! А так не бывает! Читала бы больше, дура…» Она не заплакала — нет, а затихла, как мама, которую не могла представить без выражения радостной покорности на узеньком лице. Было интересно, вышла ли сестра замуж, какая она теперь, есть ли у нее дети, носит ли туфли на высоких каблуках. Сердце сжалось так жарко, вот бы сказала ей: «Сестренка, милая… Будь счастлива, обязательно!»

На другой день Лора собиралась в больницу, аккуратно раскладывая вещи по пакетам. Всё-таки она побывала там, в ласковых краях, о которых так много слышала. Увидала деловитых аистов, толстого зайца и злую косулю, недовольную тем, что на нее смотрят, буквально в двух шагах от города — словно в какой-то сказочной стране. Везде были клумбы, а рядом с ними — врытые в землю таблички с названиями растений, она чувствовала себя как в огромном ботаническом саду.

Лора улыбнулась, вспомнила цветок, примостившийся за пористым камнем, не опускавший лиловых глазок. На табличке было написано: «Фея. Из рода Matthiola, семейство Крестоцветных». Она и подумать не могла, что Фея — это капуста, но не просто капуста, а еще и фиалка, и в то же время левкой, медоносное растение, важный труженик в крестьянском хозяйстве, притворяющийся роскошным и даже инфернальным. О таинственной связи этого цветка с островом Белым в Черном море, где отдыхали души героев и красавиц, она тоже не знала, но там, рядом с Феей, почему-то подумала об Арсении, с его теорией символики цветов. Вспомнилось, как патетично он возмущался, что остров, на котором нашли покой Ахилл и Елена, называется не Левкос — Белый, а Березань, и тем самым сетка, как он говорил, наброшенная на прошлое, соединяющая его с будущим, полностью терялась, рвалась.

Она долго стояла рядом с веселым кустиком, на нее вдруг снизошло, как глубока была их любовь, пусть он и стыдился их связи, особенно перед матерью, кандидатом философских наук. «Бедный, бедный мой пустоцвет», — думала она.

Сестра у Лоры в самом деле была, и звали ее Машутка. Она потерялась во время бомбежки под Рогачёвом, в поезде. Мать ранило, она недвижно лежала залитая кровью, а Машутка бежала не оглядываясь, пока не упала без сил. Ее отец, младший лейтенант Григорий Иванов, уже спал вечным сном под праздничным летним солнцем на уютной полянке.

Мария Станиславовна, как ее теперь называли, жила на хуторе под Мышковичами, тоже в Гомельской области. Она с удовольствием работала, они с дочкой и зятем держали небольшую свиноферму. Приучала маленькую внучку к плетению кружев, которое освоила в новой семье, молилась Деве Марии, пела зычным голосом, заунывно и очень громко, особенно за праздничным столом. Пение ее не нравилось, но никто не решался сделать ей замечание — так ее уважали. Родную мать она помнила плохо. Думала, она погибла.

Лора присела к столу. Напоследок, перед больницей, она оставила себе небольшое развлечение — рюмку коньяку и дорогую сигарету. Даже сейчас, затягиваясь пряным дымом, растерянная и осунувшаяся, Лора не грустила. Своим взглядом, немного исподлобья, она напоминала молодого человека, фото которого висело на стене в толстой деревянной раме, — хорошего товарища Гришки Иванова, ерошившего волосы, когда задачка не решалась, кандидата в мастера спорта по волейболу, маминого мужа, погибшего на войне. На снимке был хорошо виден его спортивный значок, ввин­чен­ный в футболку. Он широко улыбался, глядя на ее новую полупустую комнату.

Странный звук вывел Лору из задумчивости. Ей показалось, что где-то на улице взвизгнул саксофон, потом посыпался горох, кто-то зашептал. Она плохо слышала с детства, после скарлатины, и самые обыденные звуки долетали до нее какой-то рваной музыкой.

— Ах, вот оно что, — обрадовалась она, посмотрев в окно. Небольшая синяя «шкода» врезалась в горку гравия, приготовленного для дорожных работ.

— Это за мной, такси, — сказала она портрету.

Она всегда с ним разговаривала — объявляла, что сейчас сделает, словно говорила со слепым.

— Я не прощаюсь, — прибавила она.

Как же она любила жизнь! Ту, которой у нее не было, но которую она знала до мельчайших подробностей. Вот отец кружит их с сестрой высоко над полом — наконец-то он приехал домой со сборов. Солнце скользит по столу, стульям, резному буфету, по шторе, отделяющей родительскую кровать от комнаты. Такое солнце, ласковое, нежаркое, бывает только у них на бывшей Быховской… Недалеко школа — старинный особняк, спрятавшийся за двумя огромными тополями, они с сестрой там учатся. А городской театр! Большой, просторный, она видела его на довоенной открытке, здесь работает мама, она костюмер. Они с сестрой часто ходят в театр, и после каждого спектакля всё становится необыкновенным, даже соседская собака Кнопка… Она представляла и другие, уже не существующие приметы маленького городка: пожарную вышку на Песочной площади, откуда видно как на ладони поля и перелески за городом, торжественный по-московски собор Александра Невского, стол­по­тво­ре­ние на базаре, где покупают свежую рыбу. Суета, оживление… А вот они всей семьей идут в сад отдыха, отец рассказывает о Ленинграде, где родился и вырос. Они с сестрой мечтают поехать туда, познакомиться с бабушкой и дедушкой, увидеть фонтаны, Финский залив с дымкой вдали, царские дворцы.

— Ах, если бы не война, — шептала Лора, — если бы не война.

Черная жалость к себе, вскипавшая в душе, как дорожный вар, теперь не заливала чудесных картин, сменявших одна другую. А ведь еще месяц назад она не могла справиться с ее жгучим подрагиванием в душе — неодолимо тянуло вниз, к муару плескавшейся у щиколоток воды, и она уже начала спускаться по ступенькам между сфинксами. Ей чудился смех: и этих величественных загадочных существ, и зданий за спиной, и соседей, и подруг по работе, и врачей, и героев прочитанных книг, и тех, кто написал эти книги, — всего необъятного мира, в котором для нее не нашлось даже маленького уголка… Если бы не свет, вдруг озаривший окно на том берегу…

Прежде чем сесть в такси, она задержалась на крыльце. Удивительно, но такое же крыльцо — резное, просторное — она видела однажды во сне, и будто рядом с ним стоит человек в белоснежной рубашке и говорит: «Меня зовут Амадей». Особенно ей нравилось, как высоченный клен положил большую ветку поверх навеса — словно руку в бледно-зеленых стрельчатых кружевах. Она подумала: «Вот мой дом», а ведь еще не решила, отдаст или нет свою однушку в хорошем кирпичном доме за комнату в пригороде, правда, большую и с верандой.

«Я всё, всё нарисую…», — пообещала Лора приветливому утру, провожавшему ее в очередную больницу. Она имела в виду огромные тополя, дрожащие под дождем, двух девочек, бегущих на уроки взявшись за руки, бледного человека по имени Амадей — таким она представляла своего родного отца, маму в рабочем халате — маленькую, как Золушка, среди пышных нарядов царей, цариц, королей и королев, всевозможных мундиров, шляп с цветами и перьями, античных хламид… И, конечно, Арсения, его горящие, как угли, глаза, когда он рассказывает о любви богов и постепенно переходит на шепот, как будто они могут его услышать…

Через несколько лет в Осиновой Роще, в библиотеке, открылась выставка Лориных работ. Спонсоры, курировавшие библиотеку, — из тех, кто постоянно жил в поселке, не переставали удивляться их нежному ликованию и даже приобрели кое-что для своих детей.

— Что за город такой Рогачёв? Надо бы туда съездить, — сказала мужу нарядная дама, проходя мимо Лоры. — Может, закажем общий вид нашего особняка?

— Пожалуй, — ответил муж.

Made on
Tilda