РАПСОДИЯ ДЛЯ ГЛУХОНЕМЫХ

A LINEA

Каждый день он приходил в поликлинику, занимал очередь в какой-нибудь кабинет, разговаривал с другими пациентами, а потом, наговорившись, уходил. О том, что всё это неспроста, участковая медсестра догадалась почти сразу. Это был видный старик — высокий, с правильными чертами лица, инвалид войны, потерявший руку. Однажды он пришел на прием к терапевту, с которым она работала. Врач долго возмущался, как можно с таким давлением не вызвать врача. Когда участковый совсем обозлился, пациент засмеялся и сказал:

— Инвалиды такие.

У него была приятная улыбка.

Вечером она вспоминала красивого старика, сидя на скамейке во дворе, и хотела умереть. Отец опять пришел домой пьяный и избил мать. Он тоже был инвалид войны. Из-за тяжелого ранения в голову он не мог служить в армии, работал диспетчером в автопарке и страшно скучал. Поля не могла слушать, как родители ругаются, как соседи обсуждают их в коридоре, ее душили слезы, и она убежала. Куда было деваться? Она не знала. Ее лучшая подруга, с которой они учились в медицинском училище, вышла замуж и уехала на Дальний Восток.

А как хорошо было два года назад! День Победы, они с мамой ждут не дождутся отца — героя, орденоносца…

Недавно Поля познакомилась с Катей Громцовой, которая, как и она, жила на Рубинштейна, только в Толстовском доме. Их познакомила баба Клава, гардеробщица поликлиники, с которой они ходили в Ботанический сад, чтобы взять различных растений. Баба Клава еще до войны знала Катину маму. Катя выдала им несколько тоненьких росточков под расписку для безналичного расчета, не переставая радоваться, а потом пригласила к себе. Она жила одна, все у нее умерли в блокаду. Поля побежала, чтобы до восьми успеть к Кате: позже в коммунальную квартиру нельзя было звонить, некоторые жильцы рано ложились спать, чтобы выспаться к утренней смене.

Громцова оказалась дома. С ее лица не сходила улыбка. Даже в темноте было слышно, как она улыбается, радуется, что не одна.

Катя рассказывала о маме, бабушке, брате, которые умерли у нее на глазах в этой комнате, об отце, раненном насмерть недалеко от моста Эржбет — императрицы Елизаветы Баварской в Будапеште. Поля заплакала: ей хотелось думать о весне, о будущем, о том, что к ним придет счастье. Заметив, что Поля плачет, Громцова извинилась. Ее поразило, какой Поля тонкий человек, умеющий сострадать. Она босиком пошла к буфету, налила из графина полный стакан воды, принесла Поле. Поля весь его выпила и наконец уснула.

На следующий день в поликлинике Поля помогала врачу писать направления и забыла о своих горестях. Но к концу приема пришел отец, вызвал ее в коридор и обозвал сукой: оказывается, они с матерью полночи ее искали. Поля редко сердилась на родителей, но тут рассердилась:

— Я и сегодня не приду, не хочу ничего про вас слышать.

Вечером она снова была у Громцовой и слушала ее исповеди. На этот раз Катя рассказывала о молодом человеке, с которым встречалась до войны, однокурснике, они учились на биофаке ЛГУ. Он отказался эвакуироваться вместе с родителями, но они так и не смогли жить вместе, как собирались. Катя осталась со своими родными, а он жил на факультете. Транспорт не ходил. Петр плохо видел, а когда наступил голод, зрение ухудшилось. Больше всего Полю пор­а­зи­ло, что Громцова и Петр тоже мучились из-за того, что на Аничковом мосту нет коней, одни постаменты. И старого слона — кажется, ему было восемьдесят лет, — они любили. Всё их детство было связано с этим слоном! В сентябре, в самом начале блокады, его убило попавшей в зоопарк бомбой. Судя по фото, Петр был красив, как слепой музыкант Короленко. А когда Поля узнала, как он погиб — шел на остановку трамвая из Публичной библиотеки, где готовился к статье о бабочках, точнее, о хризалидах, — разрыдалась и не могла остановиться. Громцова носила и носила ей воду из графина.

Петра убило в сорок третьем, 29 апреля. Арт­об­стрел начался в половине восьмого вечера. Катя слышала буханье, звон разбившихся стекол, было такое чувство, что весь их сквозной Толстовский дом отзывается на него — от Фонтанки до Рубинштейна. Целый день шел дождь, а тут прояснилось и потеплело. Снаряды хлестали по Невскому, по воде у Аничкова моста, а перед глазами почему-то стоял багровый закат, накрывший руины раз­омбленного города, а ведь его не разбомбило. «Странно, — удивлялась Катя, — я была уверена, что между нами всё кончено, но стоило только вспомнить Петра, как сердце наполняло всеохватное чувство, будто и не любовь, а что-то большее — какое-то доверие, смешанное с бесконечным восхищением». Стало ясно, что она не просто выживала, она ждала Петра. Когда она узнала, что он погиб, в голове перестала умещаться ее ничтожная жизнь. От худшего спасла соседка, она сломала где-то ногу и жутким голосом, как из бочки, орала: «Катька, помоги!» Скоро Поля с Катей стали как родные.

Когда в следующий раз Поля увидела в поликлинике Ивана Ивановича — подтянутого старика, который не умел сердиться, приглядывалась к нему как-то по-новому. Она обратила внимание, что все, с кем он заговаривал в очереди, тоже начинали улыбаться. Поля не знала, что у него, как и у Кати, не осталось никого: у матери украли карточки, и она умерла от голода, отец погиб в ополчении, братья — на разных фронтах, а жена, врач-инфекционист, попала под ту же бомбежку, что и Петр, ее красивое тело разнесло в клочья. С тех пор Иван Иванович не мог долго оставаться дома один. Работать он тоже не мог, вот и спасался в поликлинике.

Около девяти утра Поля вышла из кабинета в регистратуру — за анализами пациентов. Ее удивили две сороки, усевшиеся на дерево прямо под окном. Они сидели и смотрели на нее через стекло, невероятно элегантные, и она уже была готова рассмеяться, как вдруг заметила Ивана Ивановича, прикорнувшего на диване. У него было такое чудесное лицо, что она сразу же поняла: его больше нет — он ушел навсегда… Поля запомнила число — 20 марта. Несправедливость жизни просто поражала, было непонятно, для чего людям, пережившим самое страшное, отмерялось так мало. Поля упала в обморок. Когда она очнулась на кушетке у начмеда, ее вырвало.

Начмед, бывший фронтовик, прежде чем отпустить ее домой, сказал:

— Не расстраивайся, Поленька, вот родишь мальчика и назовешь его Иваном…

Как выяснилось, все знали, почему Иван Иванович приходил каждый день в поликлинику.

С этого дня Поля стала верующей, но к родителям не вернулась, несмотря на то, что бросать родителей — грех. Однако так было легче. Когда родители наконец остались одни в небольшой комнатушке, скандалы прекратились. Время от времени Поля появлялась дома: было положено жить по месту прописки, и она исправно делала вид, что не съехала.

На другой год снова прилетели сороки. Поля не могла их видеть и при первой возможности уволилась, перебралась к Громцовой в Ботанический сад. Сколько тут было сказочных растений! Ей нравилось их рассматривать, красноречивых в своем вечном молчании. Следы бомбежек были убраны, а растения, очень редкие и капризные, казалось, олицетворяли силу жизни. Все свои беды и несчастья девушки уже не раз пересказали друг другу и с легким сердцем погрузились в мечты. Они буквально сияли, белокурые и сероглазые, напоминая сестер. Даже грубоватая одежда, перешитая из старой, только подчеркивала их красоту — мадонн венецианца Якопо Беллини.

Осенью они познакомились с братьями Верещагиными, которые приходили в Ботанический сад. Их притащила Саша из института растениеводства, племянница секретаря парткома. Она со всеми дружила, к тому же ей нравилось быть экскурсоводом видных молодых людей. Старший из Верещагиных пришел к Поле еще раз и позвал ее на футбол. Катя считала, что он похож на поэта и очень потом смеялась: как обманчива бывает внешность! Поля не предполагала, что познакомится на футболе с другом Верещагина, которого полюбит с первого взгляда.

Когда через год она умирала в Крестах — ей отбили почки и легкое, выбили зубы — она не вспоминала молодого человека, в которого влюбилась до беспамятства, перед ее глазами стоял Петр. Он ласково смотрел на нее из своих больших очков и как будто звал к себе, чтобы взять за руку и сказать что-то хорошее. Какой-то странный голос громко говорил по учебнику: «Хризалида — золотистого цвета куколка, из которой выходит бабочка, нимфа…» Представляла она и свой родной дом, их с родителями комнату: утро чуть выше ее головы накладывает на обои тень, повторяющую узор занавесок, чем-то похожий на решетку, размытую и в то же время сверкающую, словно это иллюстрация к стихам Абеляра, которых никто не читал, но все хорошо знали, о чем они. Катя буквально бредила этим Абеляром с тех пор, как нашла на улице обгоревшую книгу с его портретом. «Я плыву без звезды и без паруса» — кажется, такая у него была строчка. Поля чувствовала на лице, на сломанных пальцах ласковый ветер — спустившийся по облакам над улицей Рубинштейна. Огромные облака появлялись в конце июня и застывали в небе как дирижабли. Она могла двигать только мизинцем правой руки и чертила им в воздухе круг, радовалась, что сейчас проскочит в него и всё кончится.

Следователь, которому передали несколько поручений с Лубянки, куда доставили геологов-вредителей из Москвы, Ленинграда, Томска, Иркутска, хотел получить от Поли дополнительную информацию о Верещагине. Это был тот самый случай, который разъяснялся в письме И. Сталина о применении пыток. Аполлинария, как значилось в паспорте Поли, деваха из Ботанического сада, кишевшего еще с довоенных времен вредителями, как и небезызвестный Ботанический институт, раздражала его своим невинным видом, красивыми руками, изящным сложением. Он считал, что она из бывших. Он не сомневался, что геологи-вредители намеренно скрыли месторождение урановой руды и связаны с заграницей. Например, Владимир Верещагин, отец парня, с которым Аполлинария дружила, происходил из петербургских попов, родился в 1912 г., у него могли быть связи с белоэмигрантами.

Следователь, пытавший Полю и забивший ее до смерти, был старше нее всего на пять лет, он дожил до перестройки. И хотя в стране давно всё поменялось, об Анастасии Федоровне Шестковой, корреспонденте «Правды», ничего не говорили — о том, что она была психически неустойчива и потому очень невнимательна. В Красноярском музее, где она побывала как корреспондент, ее поразил один из экспонатов — тюямунит, образец урановой руды из Ферганы, который она приняла за местный, о чем просигнализировала в нашумевшей статье. И геолог И. Г. Прохоров, старик, регулярно читавший «Правду» и постоянно о чем-нибудь сообщавший в МВД, тоже страдал психической недостаточностью и, конечно, мог партийно, с особым пылом, описать не только египетских фараонов, но даже размножение червей, движение ледников, отложение пород, не говоря уже об отсутствии политического чутья у большинства геологов. Некоторые люди догадывались, в чем дело, но невидимый фронт классовой борьбы, втягивавший в воронку смерти массы людей с обеих сторон, продолжал открываться то тут, то там, — примерно в таких словах Полин палач определял внутреннюю обстановку в стране.

В таком духе он наставлял и двух вну­ков-кре­пы­шей на даче в поселке Апраксин, где жил постоянно. Город ему опротивел. Чуть дальше, в более живописном месте — в деревне Васильково, недалеко от кань­о­нов реки Лава, — проводила лето Катя Громцова, по мужу Ефимцева, кандидат биологических наук, регулярно участвовавшая в мероприятиях, связанных с блокадой Ленинграда и Днем памяти жертв политических репрессий. Она не общалась с родными Поли, которая была лишь небольшим эпизодом в ее насыщенной яркими событиями жизни.

Веселая девушка с едва заметным косоглазием, сестра Поли, родившаяся после ее смерти, обожала погибшую сестру. Она читала работы Владимира Николаевича Верещагина, но даже не догадывалась, что он был репрессирован и освобожден только после смерти Сталина. И хотя она училась в Горном институте, в глубине души она мечтала быть космонавтом, как Юрий Гагарин. Она восхищалась красотой старшей сестры, в которую, казалось, был влюблен весь мир — коллеги, симпатичный молодой человек, с которым ее сфотографировали на стадионе, даже редкостные цветы, среди которых она невозмутимо расхаживала по своим делам. Это было видно по фотографиям, сделанным в Ботаническом саду. Ей хотелось узнать о сестре больше, но с матерью было бесполезно говорить. После того, как отец попал под трамвай, она перестала чем-либо интересоваться, слышала голоса, как Жанна д'Арк, и разговаривала только с ними. Бабушка, приехавшая из Саратова, очень уставала от домашних хлопот и в восемь уже спала. Но девушка не унывала, ей как будто передалась неколебимая вера сестры в прекрасное будущее.

Made on
Tilda