ПОД СЕНЬЮ ОЛИВ

A LINEA

Недалеко от веранды предыдущий хозяин дачи посадил две оливы. Им было лет десять-пятнадцать, но росли они плохо, выглядели как саженцы. Говорили, что дача строилась для его будущей жены-гречанки, кажется, из Таганрога, но она не приехала, а хозяин вскоре умер.

Весной старшую дочку Алю мы выдали замуж. Хлопоты со свадьбой, переезд молодых в свою квартиру, окончание школьного года — всё было позади. Наконец можно было начать обычный дачный сезон.

Изредка Аля навещала нас, вот и сейчас, пока ее муж Игорь спал наверху в бывшей детской комнате, она, похорошевшая, сидела за столом в саду и ожидала, когда мы с Ниной, младшей дочкой, закончим возиться в огороде. Глядя на нас, ползающих между грядками в пестрых ситцевых панамах, она говорила рыдающим голосом:

— Подумать только, мамуля, Игоря повышают, вот уж не гадали… Через месяц-полтора мы, наверно, поедем на Кубу. Говорят, там необыкновенно. Представь, набережная океана, волны выше домов, вечерами все танцуют румбу прямо на улице, а соборы белые-белые, и названия у них странные — Святого сердца… Святого ангела… И ведь правда: сердца и ангелы бывают несвятыми…

— Нусь, — обратилась она вдруг к сестре, — ну, скажи хоть что-нибудь…

У Нины было плохое настроение, она немного завидовала красивой сестре, не так давно вышедшей замуж, ее беспечному характеру, кроме того, из семян маков, а это были ее любимые цветы, вместо изображенных на пакете романтичных, изящных, снова выросли огромные чудовища: темно-красного цвета с мохнатой сердцевинкой, напоминающей большое насекомое, прилипшее к цветку. Нина не ответила и зашагала к рукомойнику мыть к обеду лук.

— Вот и славно, Алечка, только не задирай Нусю, умоляю тебя, — шепнула я.

На Алю действительно было больно смотреть: ее каштановые волосы, как шлем, горели на солнце, тонкие пальцы блуждали между прядями, она раскачивала ногой, заставляя волноваться длинное платье от груди до изящной ступни, а в уголках глаз, немного опущенных книзу, казалось, стояли слезы счастья. Она сидела далеко откинувшись к спинке плетеного кресла, слившись с ней, и мне стало не по себе, так дочь была похожа на прелестную куртизанку. И какой контраст с Ниной!

Когда за калиткой появился приятель Нины и позвал ее играть в бадминтон, она с облегчением нырнула в дом переодеваться. В кое-как напяленной футболке с надписью «О, YES», в розовых шортах она напоминала огромного младенца, лишь золотисторыжие кудри, подобранные в большой пучок, контрастировали со всем ее обликом, напоминая парик, приготовленный к роли античной богини.

Обедали без нее.

Муж обмахивался салфеткой и рассказывал о дебатах в очереди, которую выстоял утром в магазине: будут ли разгонять тучи во время Игр доброй воли, чтобы их не испортила плохая погода, завезут ли в поселок гречневую крупу, когда будут принимать в дачный кооператив новых членов и что это за люди.

Игорь исподтишка поглядывал на разомлевшую от жары жену, словно складывал в невидимую копилку припухшие веки, капельки пота на верхней губе, лиловатые тени, пробегавшие по ее сверкающей белизной коже. Вместе со стулом, разыгрывая какую-то сцену, он придвинулся к ней поближе.

Аля за весь обед не проронила ни слова, и вид у нее был такой, как будто она вот-вот расплачется. Она даже не пошевелилась, пока отец возился с пирогом, размашисто разрезая его на части:

— А пирог-то знатный, с малиной и сливками, отведайте, молодожены…

— Мы очень, очень устали, — вдруг сказала она, дрогнув ресницами, и зарделась как роза.

Они ушли наверх. Наверно, из-за предгрозовой погоды, огромных облаков, несущихся прямо на веранду, душного воздуха, тошнотворный страх врезался в душу тонкой иглой — обычно так начинался сердечный приступ. «Что делать, что делать? — думала я, пока муж молча мыл посуду. — Отправить Нусю к подруге? Вдруг она вернется и сразу побежит к Але? Вызвать скорую?» Но телефон не работал, и я никуда не позвонила.

Нуся вернулась домой повеселевшая. У нее было настоящее приключение: страшная гроза, с громом и молниями, со спасением в первом попавшемся доме, а там — собака, настоящий дог, он лежал у ее ног, пока они пили в темноте холодный чай. Выпалив все это, она расположилась на веранде с «Героем нашего времени», произведением из списка, составленного на лето учительницей литературы для отстающих. Она читала, хрупая печеньем, а перед тем как отправиться спать, заглянула ко мне за штору, где я ночевала у полностью открытого окна — будто в саду, поцеловала в щеку и спросила:

— А как ты думаешь, он любил Мери?

— Наверно, — ответила я, не зная, что сказать.

Аля с Игорем вскоре уехали на Кубу. Через несколько дней муж, вернувшись из города за полночь, прямо в плаще сел на табуретку за моей шторой и сказал: «Прости, прости меня, дорогая». Я видела его тень, он сидел в позе египетской статуи, положив руки на колени. Потом он поднялся и, не сняв плаща, пошел к себе и включил телевизор.

Я не знала, что и думать. До меня долетали обрывки каких-то-то песенок и таинственный запах оливковых деревьев — теплых углей и родниковой воды, томно-бодрящий, совсем как в тот вечер, когда Нуся читала «Героя нашего времени», а Аля с Игорем, взявшись за руки, ушли на озеро. Маленькие деревца и сейчас сверкали в полумраке неровными облачками — как души, не находящие покоя, так сказала Аля, когда влюбилась. «Интересно, а светятся ли они в какой-нибудь Патре, под бархатным небом? — подумала я — В сказочных краях, где всё говорит о любви и звучат имена богов?» Я представила наши оливы взрослыми, как Гефсиманском саду, а под ними — лоскутки маков, о которых мечтала Нуся, подумать только — символ вечного сна, бледнеющие будто от холода даже в самую теплую погоду. Они назывались Принцесса Виктория, и картина, мелькнувшая перед глазами как живая, показалась величественной и волнующей. Только нашего маленького сруба на ней, конечно, не было.

Когда я вышла в коридор за валокордином, к аптечному шкафчику, то снова удивилась: рядом с ним стоял муж, и, казалось, держал его на плече, вернее — портрет молодого купца из Гданьска в пышном наряде. Еще школьницей Аля приклеила к дверце шкафчика репродукцию с этой картины Гольбейна, наверно, из-за ступки и пестика, изображенных на переднем плане, напоминавших о старинном способе приготовления лекарств. «Memento mоri!» — смеялись дочки, покрывая репродукцию лаком. В лунном свете ступка выглядела как настоящая, собственность какого-нибудь сказочного крошки-аптекаря, а у молодого человека и мужа было одно лицо. Я не замечала раньше, как они похожи.

— Знаешь, о чем я думал, пока ждал тебя, — сказал муж немного приглушенным, как будто фонящим голосом, — глупость какую-то: сколько чудес кругом… Наши девочки, наш дом… эта горушка, на которой он построен…

Он взял из моих рук чашку с водой, накапал в нее валокордин и протянул мне. «Пожалуй, первый хозяин дачи был поэтом», — с досадой решила я, как будто это имело значение.

— Да, — ответила я, — мы здесь чувствуем себя хорошо.

— Восхитительно, — ответил он.

Made on
Tilda