Переход

A LINEA

Старуха, за которой меня наняли ухаживать, не приходила в себя вот уже несколько суток. Вдруг она подняла на меня ясные глаза и сказала:

— Принесите холодной воды.

Я принесла. Церемонно, немного поджимая губы, она выпила всю воду, сама поставила пустой стакан на прикроватный столик.

— Я вам всё расскажу, устраивайтесь.

У Эммы Кирилловны была запоминающаяся внешность. Несмотря на возраст, 76 лет, волосы у нее были густые и длинные, теперь они красиво лежали на подушке — я только что их расчесала, морщин у нее не было, и все ее лицо производило впечатление камеи. Небольшие ярко-голубые глаза сверкали, напоминая драгоценные камни.

«Какой же она была красавицей, — подумала я, — а вот, мужа, кажется, не было». Меня наняли за ней ухаживать то ли двоюродные, то ли троюродные сестры.

— Может быть, покушаете, что-нибудь легкое? Есть «Неженка», — предложила я.

Она удивленно посмотрела на меня:

— Потом, милая, попозже.

Я приготовилась слушать.

— Представьте, я садилась на Конногвардейском в трамвай и оступилась. Мне помог подняться, а потом нанял пролетку молодой мужчина в сером пальто. Он был — как это сказать? — задумчивый, что ли, с пушистыми усами. Одежда самая лучшая, а в манерах — робость, скованность, что ли, не знаю. Я сломала ногу. Потом мы встречались, папе он понравился. Звали его Михаил, Мишель, он учился в Лесном институте. Мы ездили на острова, а глаза у него были синие-синие. Таких не бывает…

Она медленно говорила, подбирая и вспоминая слова. Мне было не очень интересно, а вот внешность Эммы Кирилловны поражала. Я ожидала услышать что-то скучное, тургеневское, и думала о своем, однако Эмма Кирилловна вдруг помутнела лицом, обронив «Больше он не пришел», потом страшно раскраснелась и, совершенно счастливая, затихла. Она умерла!

Сложив ей руки на груди, я не смела закрыть ослепительные, как летнее небо, глаза, прикрыть простыней лицо.

Вызвонила родственников, со мной рассчитались, и я отправилась домой. Жалко было красивую старуху, жалко, что не дослушала.

Проснувшись рано утром, наверно, около пяти, на обоях уже горели две огненные полоски — окно смотрело на северо-восток, и только так, отраженно, в комнате появлялось солнце, — я села в кровати. «Господи, — догадалась я, — а ведь она знала, что умрет, ей было страшно, очень страшно… И знала, что я не слушаю, и знала, что слов не найти, а говорила, говорила, первое попавшееся, — боже мой, чтобы вспомнить, чтобы снова прожить… Нет, не прожить — сгореть… От любви, от страсти…»

— Смилуйся, Всеблагая, — вдруг сказала я вслух, — упроси за нас, разве мы смеем…

Made on
Tilda