ОШИБКА

A LINEA

Приближался день суда. Я представляла судью с усталым лицом, вынужденную отговаривать нас от развода, раздраженные нотки в ее голосе. От обычной для бездетных пар процедуры, когда рассматриваются только заявления, Ян отказался. Он считал, что на суде, увидев охранников, секретаря в зловещем макияже, любопытствующих в зале, я одумаюсь.

Странное ощущение — фейерверка в крови, как от атласного треска взлетающей голубиной стаи, напоминало об ужасе, пережитом в раннем детстве: сейчас сорвется и полетит вниз подвешенный на цепях Чернышёв мост. Я продолжала идти вперед, чувствуя, как он покачивается на ветру, крепко держась за бабушкину руку, в полной готовности — если что — захлебнуться в Фонтанке. С ней я была согласна на всё. Я вспомнила ее маленькое лицо, до морщинок в уголках рта, ясные глаза, весь насмешливый вид и вдруг поняла: это было предательством — продолжать отношения с Яном, предательством нашей с ней дружбы, гордой нищеты и по-настоящему ослепительной радости существования с тех пор, как она приехала за мной на юг, к дальним родственникам, а потом привезла к себе в Ленинград.

Всё утро я разбирала архив, вернее, раскладывала по отдельным стопкам фотографии. Справа — высокие лопухи, мальчик в тюбетейке, деревянная скамейка, седовласый старик в полосатой пижаме, растрепанный куст жасмина, эти фотографии я должна была отдать, слева — гальки, как будто нарочно подобранные по размеру, напоминающие сильно уменьшенные яйца страуса, сморщенное море — утренний бриз, какие-то тени вдали, худое сердитое существо непонятного пола под кипарисом. Чувствуется, очень жарко, так коротки тени от дерева и от ребенка в широких трусах — девочки, потому что на голове у сердитого существа белоснежный хлопковый капор. Здесь был и снимок, сделанный в школе: я сижу за первой партой, старательно сложив руки одна на другую, и весело ­смотрю в объектив.

Сколько радости приносили эти фотографии! Мы рассматривали их часами, искали в них себя — тех и теперешних, и вместе с нашим детством, уже двойным, оттого более счастливым, чем на самом деле, и многократно помноженной на него юностью наслаждались надеждой на что-то необыкновенное. Это было нашей тайной — ну кому о таком расскажешь? Мы открывали по годам характер друг друга, черты, установившиеся навсегда, общие вкусы. Эта радостная тайна очень волновала.

Зазвонил телефон.

— Лала, нужно поговорить.

— О чем?

— Или набраться сил.

— Не знаю.

— Поедем туда.

Перед глазами метнулись дачные палисадники, два тоненьких пятилетка-дубка у калитки, сетка дождя на створках веранды. Мы уже собрали дачный скарб, чтобы везти его в город, — подушки, одеяла, кастрюли, сковородки, электрическую плитку, как вдруг разом зажглись звезды на небе. Мы смотрели на них, а потом мчались в город по узкому шоссе и молчали, как будто произошло что-то необыкновенное.

В городе, на Гатчинской, нас ожидала его мать. Открыв входную дверь, она безмолвно встала у стены. Пока мы складывали вещи в коридоре, она не проронила ни слова. Было видно, что перед нашим приездом она плакала. Прошла всего неделя после похорон ее родителей, скончавшихся во время грозы в поселке. Теперь их вещи, никому не нужные, горбились посреди коридора.

Бабушка Яна тоже мелькала на снимках — похожая на ученую даму из фильма «Весна». Исполнявшая ее роль Орлова пела в этом фильме знаменитую песню «Бегут ручьи, слепят лучи, и тает лед, и сердце тает…».

И опять небо! — в нашей съемной комнате, где мы жили, когда уже поженились, — наконец дипломы дописаны, что впереди — неизвестно, и перед самым рассветом, глядя на бесконечные крыши за окном, мы читаем строчку за строчкой, как играют в две руки:

Вся комната напоена

Истомой — сладкое лекарство!

Такое маленькое царство

Так много поглотило сна.

— Ладно, поедем.

В рейсовом автобусе мы почти не говорили. За окном появлялись и как будто вытягивались в ниточку картинки, жались друг к другу ели, проплывали вдоль волнистого поля спрессованные облака, их тени были похожи на всадников, или вдруг ударяло по лицу вспышкой раннего солнца. Вот и Новгород. Здесь мы познакомились, столкнувшись в раскопе — большой земляной яме, похожей на могилу, мокрые от пота, измученные. Запах тлена, сырости и пыли, смешанный с ароматом горячей травы, кружил голову, мы стояли держась друг за друга, чтобы не упасть, и я слышала, как бьется его сердце — в ритме вальса с паузой на третьем такте, и совсем не чувствовала свое, как будто у меня его не было.

— Купите, купите огурчики! — умоляла аккуратная старушка в белом платочке и роговых очках, торговавшая овощами у автовокзала.

Огурцы оказались восхитительные.

— Мы проведем ночь у реки, ведь правда? Как тогда?

Что я могла ответить? Не идти же в самом деле в гостиницу! Мне хотелось увидеть Волхов, плывущие по нему облака, кремль, но я не могла заставить себя сказать хоть что-то, например, «хорошо» или «не стоит». Ян был какой-то другой, в золотой серьге, кашне, и всё время улыбался.

Так мы отправились в Юрьев монастырь. Народу у ворот почти не было. Две иностранки, купив у послушника, сидевшего при входе, длинные шарфы, старательно оборачивали их вокруг бедер — они были в джинсах. Казалось, монастырь необитаем. За окнами трапезной было тихо, и в кельях, и везде, по всем углам, рушилась бледная голубизна прохладного летнего дня.

Мы бродили по двору, наверно, как обреченные, — зря приехали.

Двор подметал смешной человечек, по виду душевнобольной, с застывшей улыбкой и насупленным взглядом. Увидев нас, он вдруг засеменил нам навстречу и указал рукой на небольшой храм в глубине двора. В восторге от того, что мы пошли за ним, он снял с дверей замок и торопливо пропустил нас внутрь.

Вдоль стен высились леса, пахло штукатуркой, на полу валялись тряпки, испачканные инструменты. Мы рассматривали остатки фресок на стенах и сводах, а когда оказались в центре храма, под потоками света, застыли на месте: и святой Малахия, словно только открыв глаза, строго и спокойно смотрел на нас, и другие святые, спины которых постепенно превращались в пыльные облака. Они ни о чем не вопрошали, просто являли себя в блеске солнца. В бледно-зеленом и синем — в складках широких одеяний — дрожали тени, переходя в неровные узоры на колоннах. В голову пришла странная мысль: «Правда милостивая…» А бывает ли такая? Что за глупость!

Гордый путник с тонким профилем, в котором трудно было узнать мальчика в тюбетейке, не преклонял колен, но было видно, что он молится — как умеет, наверно, без слов, наверно, за себя и непонятную вину, связавшую нас. Его лицо было неподвижно, а шелковистые кудри переливались аметистовыми волнами. Он был похож на пилигрима — из Пуату или Лангедока, а может быть, из древней Аквитании, усталого и счастливого в конце нелегкого пути.

Когда через полчаса, старясь не задеть лесов, мы выходили наружу, я подумала, что самое прекрасное на свете, конечно, свобода. Вот и сейчас совсем не нужно быть красивой, соблазнительной, как те девушки, на которых он когда-то не смел поднять глаз, и как хорошо, что мы приехали сюда.

Монастырский дворник, отложив метлу, торжественно приладил к дверям замок.

Мы не пошли на реку, поймали машину и поехали в город.

В машине, пристально глядя мне в глаза, Ян сообщил, что расскажет на суде о женщине, которую любит, и мне ничего не придется выдумывать, он согласен на развод.

Made on
Tilda