ОХОТa

A LINEA

Этот лес он помнил. Сносящий все мысли, особенно после заплеванной Гатчины, — первобытный! Сейчас лес казался волшебным, сверкал разноцветными огнями и потрескивал от мороза.

Когда-то он сам был егерем, рассказывал клиентам о гоне, о приемах стрельбы в кабана сбоку, как целиться на 20 сантиметров выше линии туловища. Только отморозки стреляли как попало, а подранок не только вопиющ, он опасен.

Стрелять он научился в армии, после института. Рассказывал клиентам о калкане, панцире из хряща на груди, который появляется у кабанов к гону для схватки друг с другом, и о многом другом. Клиенты, в основном из партийных работников, к нему не присматривались — парень как парень, сапоги староваты, ватник поношенный, с таким даже лучше, можно не церемониться. После охоты угощали водкой.

Главный выстрел всегда был его, но он помалкивал, разве что тонкая бровь поднималась чуть выше над светлым глазом. Так он зарабатывал на жизнь. Недавно у него родилась дочка. Жена безденежья не терпела, а однажды в сердцах даже назвала его голодранцем, но у родителей, работавших в торговле, постоянно совавших нос в их дела, денег не брала.

Он терпеливо прибирал за клиентами, если они напивались, и всё, связанное с ними и организацией охоты, было смешно по сравнению с главным: сейчас выскочит 300-килограммовый зверь, злей и хитрей которого нет, а он уже приготовился, и черная махина в треть тонны просто шлепнется на бок.

Как давно это было!

Сегодня кабан с пулей в сердце пробежал метров десять. Сильнющий! Наверно, и крупней всех — тридцати за жизнь, и каждого он помнил.

В нарядном охотничьем домике было уютно. Егерь давно спал. Выбраться на охоту в этом году было непросто, пришлось пожертвовать престижной командировкой. «Директор зачтет это в минус. — думал он. — Ну и хрен с ним! Охота, слава богу, по карману».

Его почти не задевал страшный диагноз, поставленный месяц назад, скорее беспокоило что-то неопределенное, связанное с женой. Как всегда, наверно, напивается под модную киношку, а подруга ее успокаивает: «Нечуткий он человек, что с него взять!» И откуда только эта подруга взялась? Он в самом деле не помнил, где они познакомились с Вероникой. Кажется, где-то на отдыхе. Вероника была врач — врач-ортопед, и жила у них уже несколько лет. Она сдавала свою однушку, чтобы помогать младшему брату, у которого родился четвертый ребенок.

«Уж пьет так пьет — ничем не прошибешь», — с неприязнью думал он, вспоминая ее высокий, какой-то павлиний голос. Брат Вероники тоже ему не нравился — своим мутным взглядом, казалось поганившим все, до чего дотрагивался. Но тут словно ветерок пробежал по волосам: маленькая ручка жены, вся в сетке тонких морщинок, легла ему на лоб. Сколько раз так бывало: они с подругой уже под градусом, а она обязательно подзовет его к себе и скажет прямо в ухо: «Поешь, Сенечка, я всё приготовила». Ночью он всегда был с ней, и она ни разу его не одернула. Однако тоска не отпускала.

Только на охоте ему было всё равно, что происходит у него дома. Он и над дочкой посмеивался. «Как это жестоко! Как некрасиво!» — обычно выпаливала она, имея в виду охоту, разве что ни кипела, а три недели назад бросила учебу в университете и, чтобы ее не пилили, ушла жить к подруге. «Ах ты, боже ж мой!» — передразнил он себя. Но все-таки пришлось признаться: дочка у них хорошая, и жизнь их нескладная была не про нее. «Вот когда исправимся…» — подумал он и осекся, было жаль, что дочка не приходит домой, не видно ее черепаховой кошки с кривой лапой, которую она где-то подобрала. «Лишь бы радовалась, лобик свой светлый расправляла», — внушал он себе.

Усталость после победы над мощным зверем, конечно, была утехой, как и сама охота, но дело было даже не в том, чего не понимали его женщины, как он называл жену и дочь, а в нерушимом покое, сходившем свыше, когда зверь был повержен. Он не знал, как сказать, но именно эти слова приходили в голову, когда он пытался понять, что такого в охоте. Потом он уснул, и ему приснилась мама. Она звала его куда-то, и будто ему лет десять. «Ну что ты, Сеня, горюешь, — говорила она, — вот поправишься, и папка вернется, поедем все вместе в город, в цирк. Ты был в цирке? А сейчас поешь картошечки с грибками, твоих любимых, главное — поправиться». Во сне он улыбался, и его лицо, изрезанное глубокими морщинами, светлело и уже не напоминало театральную маску с застывшей гримасой то ли горя, то ли гнева.

Кабана он подарил егерю, парню в хорошей экипировке, но тот, похоже, не был рад, шкура и мясо его не интересовали.

В Гатчине он пересел в свою машину. Перед этим зашел в лавку сувениров и купил жене подарки: вышивку в рамке — зимний вечер с трассирующей над лесом звездой, жалко, без кабана, и подвеску к люстре — большого стеклянного попугая. Однажды на Канарах, на Тенерифе, ей на плечо сел радужный попугайчик, она боялась пошевелиться, испуганно косилась на его длинный хвост, а когда попугайчик улетел, заплакала и бросилась ему на шею. Он чувствовал ее дыхание где-то под ухом и хотел прижать к себе, поцеловать, как никогда не решался, но кругом было полно народу.

«Про операцию говорить не буду, пусть думает — обычное обследование», — подытожил он прошедшие сутки, с удовольствием глядя на пухлые сугробы, к вечеру в рельефных тенях, разбегавшиеся за передним стеклом набиравшей скорость машины. «Как видишь, милая, и охота бывает последней, — он ухмыльнулся, представив себя со стороны: сердитая морда в серебристой "Audi", — чему быть, того не миновать».

«Ведь и не миновало…», — он снова подумал о жене, ее больших безмятежных глазах цвета холодного шартреза, о чем он и не подозревал, пока они не заказали этот ликер в уличном кафе в Париже, в двух шагах от Сен-Жермен де Пре, церкви святого Германа на Лугах, где похоронено сердце Декарта. Уже темнело, она держала узенький бокал с зеленоватым напитком у виска, рассеянно обозревая стены храма, таинственного, как имена франкских королей — Хлодвиг, Хильберт или Хильперик, как несуществующее аббатство, от которого осталась одна молчаливая колокольня, оглядывала хрупких официантов, сновавших между столиками, силуэты парочек, спешивших как будто на волю из темного переулка, — ей было скучно среди бесконечных памятников старины, навевавших на нее могильную тоску. Она предпочитала отдых в Тунисе, где могла целыми днями плавать и валяться на белом песке.

Он хотел взять ее за руку, сказать, какие у нее дивные глаза, как она красива, несмотря на возраст, будто царевна-лебедь, как она необычно выговаривает «л», на польский манер, и этот звук плывет по волнам чего-то несбыточного, — думал о своем чувстве к ней, как будто они так и не встретились и, наверно, уже не встретятся никогда. Но она отвернулась, и он ничего не сказал. Он не заметил, что ее глаза полны слез.

Проходивший мимо бородач обратил внимание, как горят в свете ночных огней глаза пожилой дамы — словно глаза ведьмы, и решил подрисовать такие же глаза, печальные и вместе с тем торжествующие, юной модели, с которой готовил рекламу новой линейки духов «Трианон». Наконец-то решение нашлось! И совсем не глупое!

Made on
Tilda