Находка

A LINEA

В этом году мы сняли дачу в Левашово — и от города близко, и регулярно ходит городской автобус. Место, правда, мрачноватое, но не слишком дорого, и участок большой, зеленый, с эффектными кустами бузины у забора.

Сняли мы целый этаж, и это тоже была радость, никто никому не мешал, здесь было просторнее, чем в городе. Муж целыми днями сидел с ноутбуком на террасе, он собирался, как говорят, не поднимая головы закончить статью. Дочь, когда наезжала, отсыпалась в самой дальней комнатушке, очень уютной. Я обитала при кухне. У меня была своя — в два окна — большая комната с модным фикусом, тоненьким деревцом в обведенных белым листочках. Хозяин дома, бывший предприниматель, которого разорил кризис, теперь пробавлялся тем, что пускал дачников.

Мы — дочь, муж и я — давно не отдыхали вместе. Переезд на дачу был хлопотным, суматошным, веселым, как в старые времена, когда дочка была маленькой и мы составляли списки необходимого, очень длинные, занимавшие несколько листков, исписанных с двух сторон.

Ежедневно к нам заглядывала хозяйская собака Нетти, венгерская овчарка, лежала у двери и вздыхала. Эта собачья манера мне всегда нравилась. Примерно через полчаса с притворным негодованием врывалась хозяйка: «Ах, вот ты где!» — и уводила ее.

В прошлом году я вышла на пенсию. Хотя расписание жизни свободного человека было заранее продумано — составить картотеку домашней библиотеки, привести в порядок старые вещи, прочитать что не успела, заняться собой, ничего этого я не делала, жизнь текла как текла: магазины, готовка, телевизор, волнения о дочери. Вот и сейчас, взглянув на книги, стопкой сложенные на подоконнике, заранее подобранные, я отвела глаза. Ветерок нежно трепал занавеску, шумела старая береза, закрывая своими длинными косами всё окно. «Прочитаю зимой», — пообещала я себе, а через несколько секунд в дверях появился муж:

— Так-с, сделай чайку. Наташку не буди. И на пустошь! Надо же туда попасть в конце концов.

Было заметно, что статья у него получилась.

Обратно мы ехали едва крутя педали велосипедов, как будто натаскались тяжелых мешков. Из головы не шли лица с фотографий, прикрепленных к деревьям, приветливая экскурсовод. Она так много улыбалась, так быстро говорила, плавно поднимая голос вверх в конце каждой фразы, что я у нее отпросилась — посидеть на лавочке, и бродила одна по петляющим среди елей и сосен дорожкам. «Здесь только закапывали, а я думала расстреливали», — вертелась в голове глупая фраза. Перед глазами стояли грузовики, набитые трупами, те, кто рыл ямы, я поежилась, и вдруг заметила сверток за памятником репрессированным монашкам, определенно забытый. Подняла его и тут же пожалела, это были письма, обычные письма без конвертов, перевязанные тесемкой. Вдалеке показался муж, и я сунула письма в сумку. Муж накупил у экскурсовода книг, был взволнован — кажется, нашелся его дядя по отцу.

Ужин у нас получился грустный. Наташа, как всегда, не скрывала своих чувств:

— И зачем вы туда ходили? Кому это надо…

— Мы Сандрика нашли, вот он в книге тут есть, — оправдывался муж.

— И что, от этого легче? Всё было и прошло. Ты посмотри на мать, на ней лица нет.

Буркнув «спасибо», она отправилась в свою комнату — наверно, думать: у нее не ладился эксперимент, в таких случаях она обычно погружалась в какие-то записи. Наташины укоры действовали на мужа как снотворное.

— А я к себе, спокойной ночи, милая, — задумчиво проговорил он.

«Пусть нам с отцом невесело, но зачем так на него набрасываться? И что за прямота у нее, не женская какая-то», — думала я. Потом развернула пакет, найденный на пустоши. Читать не хотелось — все-таки чужие письма, но первые же слова, которые я увидела — «Любовь моя!» — ошарашили.

Писем было восемнадцать. Написаны они были чернилами, стало быть, давно, очень аккуратно, без зачеркиваний и ошибок, и писала их женщина своему любовнику. Она помнила его внешность до мельчайших подробностей: разрез глаз, какую-то прядь, жесты и прочее. Много было описаний природы, она писала с юга, и чувствовалось, что у них свои приметы, своя география, так естественно слова бежали одно за другим. Они собирались встретиться осенью, когда она вернется, в каждом письме она об этом напоминала.

Все письма начинались одинаково — со слов, тронувших меня. Были в письмах и совсем интимные подробности, но так ровно у нее выходило, что я даже не поморщилась, только удивлялась: и как так умеют писать люди? И как разговаривают потом, в жизни? На юге, похоже, ей понравилось. А мне — не очень, я была в Алупке, в Гаграх… Наверно, учительница — откуда такая речь? Нет, вряд ли… Слишком смело. А одно письмо вообще было странное — сверху донизу весь листок был исписан одним словом «люб­лю». Так и не представив никого из них, я уснула.

Проснулась поздно и сразу вспомнила о письмах, как будто закружилась вокруг, то поднимаясь, то падая, экзотическая бабочка, какая-нибудь бельтрао, удивляя красками и узором, — вот смех! «Да и какая разница, кто они, эти люди, — подумала я, все-таки пытаясь их представить. — Несчастные, наверно. Разве счастливые пишут такие письма?»

Письма я решила вернуть. Муж уже уехал — в редакцию журнала по поводу отосланной статьи, Наташа давно была на работе, и я отправилась на пустошь одна.

Дорога была долгой, но мне нравилось идти не спеша, повторять запомнившиеся слова — горячие, влюбленные, и, скорее всего, даже не в того, кому они предназначались, а в жизнь, иначе писалось бы такое? Эта мысль меня позабавила. Нравилось, что день ясный и высокий, настоящий июльский, и сады вдоль шоссе за разномастными заборами бледней обычного, отцвели уже, и кругом пусто.

Когда я закапывала письма под резным деревянным крестом, ко мне подошла девушка. Все ее широковатое личико дрожало:

— Спасибо вам, — сказала она, — что принесли письма… Спасибо, спасибо огромное!

— Я, правда, вчера испугалась, — прибавила она, — ведь это не положено — что-то здесь хоронить. Как плохо!

И тут же спросила:

— Вы их читали?

Хотелось сказать «нет», но, глядя в ее взволнованное лицо, я промолчала.

— Удивительно, правда? И как они любили друг друга! Теперь и вы знаете.

Совсем смутившись, девушка простилась.

Я сидела неподалеку от резного креста в тишине, пока из-за огромных еловых лап не выбилась широкая полоса света — последний привет уходящего дня. «Наверно, их внучка… Нет, вряд ли. Внучка ничего не прятала бы», — думала я. Почему-то хотелось, чтобы хорошенькая девушка была их внучкой и чтобы Наташа наконец влюбилась.

Вечером хозяева пригласили нас посумерничать в саду.

— Такое чувство, что лето кончилось, а через неделю вода в озере станет ледяной, даже если погода не испортится, — проговорила Галя, хозяйка. Каждый день она ездила из Левашово в выставочный комплекс на Васильевском острове, работала там оформителем. Ее муж Аркадий, представительного вида брюнет с красиво подбритой бородкой, обиженно разливал вино, как будто перед ужином они поссорились.

— Так всегда почему-то бывает, помнишь? — спросила она тревожно. Ему это понравилось.

За разговорами о бесприютности наступившего нового века — живописных местах за Выселками, в духе Нестерова, утопающих в мусорных сбросах, о даче Фаберже, которую продолжали разорять в поисках мифического клада, о башне Газпрома, которая должна была раздавить целую эпоху, самую родную для половины страны, время летело незаметно. Без обычной своей суровости прислушивалась к разговору и Наташа, она участвовала в движении «Синяя лента» за спасение «небесной линии» Петербурга.

Мы пили «Мартини». Оживали тени сада, резкие в свете подвешенного к ветке березы фонаря — «петербургского», под старину, — звавшие куда-то, так мне казалось с детства, летели, словно напевая, а потом возвращались, как душа в тело, и в полумраке Наташин профиль ложился на отцовский наподобие известной камеи Гонзага: удивительное сходство при разных чертах, напоминая о загадках природы.

— Завтра я уеду, — вдруг сказал муж, — много дел в городе.

— А как же крыжовник? И в сауне вы не были, — в словах Гали слышалось искреннее разочарование.

— Я тоже, пожалуй, поеду, — сообщила Наташа, не пошевелившись, не отнимая свой профиль от отцовского.

— А вы? — Галя повернулась ко мне, — неужели вы тоже уедете?

— Нет, я останусь до октября, — неожиданно для себя решила я.

— Вы можете гулять с Нетти хоть целыми днями, — обрадовалась она.

Конечно, я хотела остаться: кидать Нетти палку в утреннем тумане, пойти с ней в лес за шоссе. Издали он казался живописным.

У себя в комнате, когда все разошлись, я взяла с подоконника первую попавшуюся книгу и открыла наугад:

Ты помнишь Клейста?
А клеста ты слышишь?
Тебя июльское пьянит ли бытие?
Вот остров — он лежит как сердце
Цветущее проросшее мое…


«И зачем только мы сюда приехали… — думала я, продолжая читать, все больше увлекаясь и попадая в лад болеро, полному горечи и счастья, — было бы как раньше… А у них — Полины и Ярика, чьи поцелуи покоились теперь в земле под мрачными елями, — было как раньше? "Пойдем туда. Там никого?" Может, они и не встретились, стали, как все, постарели за лето… А у милой девушки — отметинка, зимние птицы в глазах, и как странно она дрожала! Почему именно в страшном леске небывалое счастье должно было истлеть, рассыпаться в прах?» Дикая мысль — кровь к крови — поразила меня. «Не так уж невинна милая девушка», — догадалась я.

Отложив книгу, я спустилась в сад. Я знала, что у мужа новое увлечение, наверно, последнее, и что Наташа будет ждать его допоздна, встречать как ни в чем не бывало, утешая своей обманчивой простотой. Может быть, они приедут на выходные. Стихи, написанные как будто для меня, растворялись в ночном воздухе, и было слышно, как ночь незаметно скатывает его в коконы, сбрасывает на землю, и почему-то пахнет суслом… «Пойдем водою теплой и гниющей, по пояс в лопкой ряске и цветах… Там Павильон Венеры…»

Я вспомнила почти всё стихотворение, сидя за пустым столом, где мы пили «Мартини». Думала о хозяйке, Гале, ее муже: какая между ними все-таки нежность — бельтрао, лазурная пыль. Ярика, Ярослава, которому писала письма Полина — конечно, красавица, иначе быть не могло! — я видела как живого: брюнет, тонкая талия, порывистые движения, словом, нервический тип, и вдруг почувствовала, что плачу. Они не встретились! А может быть, сгинули оба в ГУЛАГе…

«Главное, чтобы мои оба, такие смелые, не отчаялись», — повторяла я как заклинание, а потом тоже писала письмо, не знаю кому, — о том, как мне повезло, какие они талантливые, муж и дочь, и, конечно, на все есть судьба. Писала о львах у Елагиного дворца, которые, наверно, сейчас посмеиваются в темноте, предлагая поиграть с ними в каменные шары, так мало похожие на мячи, а когда начнется дождь, античные божества, занявшие круговую оборону у кухонного павильона, не смогут укрыться от сверкающих потоков воды, падающих с высоты, и вдруг улыбнутся…

Мы часто ездили туда по воскресеньям, когда Наташа была маленькая. Покупали воздушные шары, прятались под старым кленом от дождя. Под его плотной сенью муж выжимал мне волосы, скручивая их как белье, чтобы я не простудилась, и умолял не двигаться.

Наташа была в восторге, она то выбегала на дорогу, то возвращалась и выкрикивала: «Дождь! Дождь!», напоминая маленькую кукшу — ореховку, предупреждающую об опасности.
Made on
Tilda