МЕДБРАТ

A LINEA

У нас на отделении появился необычный практикант, миловидный, в кудряшках и очень тихий. Пока его сокурсники пили чай в ординаторской или катали шарики, он, к неудовольствию сестры-хозяйки, отмыл стены до потолка, и вообще всё у него сверкало. «И откуда он только взялся! — возмущалась она. — Что же нам тоже теперь драить стены с утра до вечера?»

В реанимации находилось два человека: 67-летняя женщина с перитонитом и молодой мужчина с проникающим ранением в живот. Мужчина, спортсмен, пытался защитить девушку на лестнице, но его позиция, на верхней ступеньке, оказалась невыгодной, и уголовник пырнул его ножом. Хорошего парня было жалко — вряд ли выживет. Женщина с перитонитом выглядела зловеще — из-за горбатого носа и ввалившихся глаз, что-то нашептывала или спала. Шансов выкарабкаться у нее тоже было мало. К ним приходили родственники, но дальше коридора посетителей не пускали, заведующий отделением после последнего скандала с пьяным посетителем неотлучно следил за порядком. К женщине приходила племянница.

Май вовсю отцветал за окнами. Казалось, весна стремительно мчится в лето. Помечтав о поездке на дачу, я отправилась в палату. То, что я увидела, было похоже на сон: Виктор, практикант, метался по палате с вафельным полотенцем, и везде — на стенах, на простынях, прикрывавших тела больных, — сидели огромные черные жуки. Он чуть не плакал:

— Я только приоткрыл окно, и вот…

Все-таки по одному он жуков переловил.

В ординаторской как ни в чем не бывало он обратился ко мне за новым поручением. Меня это просто взбесило. «Что он себе позволяет! — кипела я про себя, вспомнив его приседания, когда он ловил жуков. — Чувствует себя как дома».

— Идите, на сегодня хватит, — ответила я, сделав ударение на последнем слове. Он не смутился и, как всегда, тихо исчез. Пришла Наташа с кардиологии, и мы углубились в изучение шмоток, модных и недорогих. Их приносила бывшая больная, у которой был ларек на рынке. Я выбрала себе футболку и немного успокоилась.

На следующий день — наш заведующий Павел Николаевич, подняв очки на темя, просматривал температурные листы — дверь ординаторской широко распахнулась, и через порог шагнул огромный человек в рясе.

— Здравствуйте! — объявил он сильным голосом, обводя ординаторскую приветливым взглядом. — Отец Федор. Куда прикажете пройти?

Мы онемели.

— А кто вас, собственно, пригласил? — натягивая очки на нос, едва скрывая раздражение, проговорил Павел Николаевич.

— Медбрат Виктор меня пригласил, причастить умирающую.

— Ах, умирающую… А у нас тут, знаете ли, наперед неизвестно, кто умирающий, а кто нет. И медбрата такого не числится, так что… — он почти захлебнулся, — извольте освободить помещение.

Отец Федор вскинул брови:

— Вчера в храме Виктор рассказывал… Нельзя ли его повидать?

— Нельзя! Нет такого!

Батюшка, обронив «Прощайте», прикрыл за собой дверь.

— Только попов нам не хватало! Бывает же! — проговорил Павел Николаевич, но потом распорядился:

— Найдите мне этого Виктора, немедленно! Ну и студенты пошли!

«Вот о чем они шептались третьего дня с племянницей старухи из реанимации, — догадалась я. — Да уж, Виктор этот с секретом, хорошо, что не старовер какой-нибудь. Впрочем, какая разница!» Недавно я прочитала в газете статью о староверах и ужаснулась. Нельзя нормально питаться, почти круглый год — пост. Жениться — когда хочешь — тоже нельзя. А исповеди? И это называется помощь человеку!

Той же ночью спортсмен и пожилая женщина скончались. Виктор дежурил и сам отвез их в морг. Он вернулся как будто сам не свой, быстро переоделся и не простившись ушел, только щелкнула дверь. На следующий день его перевели катать шарики. На первый раз вступление с больными в нестандартные отношения было прощено.

Я спешила в другой корпус, когда увидела его: он сидел на скамейке прикрыв глаза. История со священником не выходила у меня из головы, и я присела рядом с ним. После некоторого молчания я спросила:

— Виктор, извините, а что вам говорила Крошкина — та больная, к которой вы пригласили священника?

— Стоит ли вспоминать об этом? — неожиданно резко ответил он, поворачиваясь ко мне всем корпусом.

— И всё-таки — если вам нетрудно.

— Нет, Маргарита Ивановна, совсем нетрудно, — взорвался он, — хотя я даже толком не знаю, что это такое — причастие, что при этом делают и что это значит. И ничего особенного она не говорила, «сыночек, сыночек» говорила, «миленький, грешница я…» А в морге санитары так швырнули ее …

Он закрыл лицо руками. Потом, сорвавшись со скамейки, побежал, но ни один завиток у него на затылке не дрогнул. «Как у негроида, — подумала я, все больше злясь. — Конечно, санитары у нас никуда, но других не найти — надо же понимать! И что мог изменить священник?»

Я листала в ординаторской новый номер журнала «Иммунология», по своей основной специальности, но думала о поступившей вчера пожилой больной: вдруг она тоже попросит позвать священника, может быть, даже ксендза, фамилия у нее была польская. Придется Виктора полностью отстранить от практики.

Почти всю неделю я с трудом справлялась с работой, с самого утра мутило, а в пятницу взяла больничный. Хотя я лежала в полумраке в хорошо проветренной комнате, голова раскалывалась. Дочь ожидала, что я спеку пироги к дню рождения ее подруги, но я не могла ничего делать.

— Пока, — сказала она через дверь, — куплю вредоносный торт.

Через два года Виктор вернулся к нам в ординатуру. Он уже не делал уборку и выглядел солидно. В его манере держаться появилось что-то суховато-ласковое — неплохим, наверно, будет врачом. Сес­тра-хо­зяй­ка в нем души не чаяла: «Вот с кого бы пример-то брали, архитипы», — говорила она, наслаждаясь последним словом. Это слово, непонятно где подхваченное, с «и» вместо «е», заменяло прежнюю «шалупонь», то есть шалав и пустобрехов, из которых мы превратились в помесь архивной дряни с прохиндеями, — так у нее звучало слово «архитипы». «И всегда скажет "пожалуйста", "будьте добры", не то что все вы, — прибавляла она с игривым презрением, — бог-то всё видит».

Мы оторопело выслушивали ее тирады.

— Занятная тетка наша Гала, — посмеивался Павел Николаевич, — вот бог и поможет ей следить за простынями и утками.

Как-то Элла, новая кадровичка, вбежала в ординаторскую и выпалила: «А Виктор-то наш, представляете, сирота… Его усыновила семья профессора Копылова, ну знаете, который по статистике…»

Щенок ротвейлера, слонявшийся по ординаторской с раннего утра, — уже из третьего помета собаки Павла Николаевича красавицы Ниссы, вдруг проковылял к Элле и уселся у ее ног, а когда пришла Тамара Андреевна, анестезиолог, которой он предназначался в подарок, не захотел к ней идти. Павел Николаевич ловко подхватил его под живот и засунул в переноску — специальный контейнер с решеткой для транспортировки животных, и торжественно вручил юбиляру вместе с большим букетом бледно-палевых роз. Тамара Андреевна расплакалась от удовольствия: она не ожидала такого дорогого и полезного подарка, ей давно уже нужен был сторож на дачу.

Жалкое тявканье щенка мне мерещилось потом до поздней ночи, и — до чего же глупо! — мне тоже хотелось плакать.

Made on
Tilda