Колокольчик

A LINEA

Они одновременно сбежали с конференции, посвященной социально опасным инфекциям, и так спешили, что столкнулись в дверях.

— Вам направо или налево? — спросила она, когда они наконец выбрались на крыльцо, под его ажурный козырек.

Ей очень шел пушистый воротник, в который она засовывала подбородок, и Егор ответил:

— Прямо.

Она смутилась:

— Прямо проезжая часть. Так направо? Пойдемте гулять, не идти же на работу, раз мы на конференции.

На Каменноостровском солнце играло в прятки: кончался октябрь, а бабье лето не уходило, то ослепляло, то скатывалось за дома. Все кругом сияло, и листья с деревьев еще не облетели. Когда солнце пряталось, ее лицо казалось голубоватым.

— Может быть, перекусим? — предложила она, но эта идея ему не понравилась, ни одного приличного кафе поблизости.

— Между прочим, я вас провожаю, — сказал он.

— А я живу на Пестеля.

Она засмеялась. И смех у нее был милый, тихий и в то же время звонкий. Недалеко от бывшего ­ЗАГСа, с аляповатой лепниной над окнами, она села в автобус и помахала ему рукой из-за закрывающихся дверей. «С ней встречаться нельзя, — думал Егор, — девочка какая-то. И как зовут, не сказала».

В начале декабря она заболела, и его отправили навестить ее и заодно взять заявление на материальную помощь, полагавшуюся всем в конце года — из нереализованных средств. Она лежала с высокой температурой под тремя одеялами и была похожа на Купавну. «А я похож на продавца матрешек у Петропавловской крепости», — подумал он. Она проснулась и поспешно взяла большую папку, с которой он приехал, чтобы написать на ней заявление.

Ее родители, сухопарый отец со сверлящим взглядом, и мать, с желтоватой сединой, накормили его овощами в темной, без окна, кухне. Было вкусно. В дверях мать тихо проговорила:

— Приходите еще.

Через месяц Юля позвонила. Первые ее слова — «Егор, вы мне нужны» — обнадеживали. Однако его надежды не оправдались. У нее забарахлил компьютер. После чая она предложила посмотреть альбомы.

— Как я люблю Гогена, — сказала она.

Он смотрел на таитянок, на «Прекрасную Анжелу» и не мог понять, зачем пришел сюда и как она стала медиком, правда, окулистом.

— Конечно красиво, но к чему? Совсем не волнует, как чужие сны.

— А может, нам не хватает чужих снов, — ответила она.

Она проводила его до входной двери, кутаясь в сетчатую шаль. Держась за замок, равнодушно проговорила:

— Всего наилучшего.

До командировки в Петрозаводск, он был в этом уверен, Юля нарочно держала между ними дистанцию: не звонила, в институте не разговаривала. Но там, на пригорке, с которого было видно, как в контурах каркасной скульптуры «Рыбаки» волнуется вода Онежского озера, на пронизывающем ветру к ней вдруг вернулось настроение прогульщицы. Она взяла его за руку и сказала шепотом: «Давай устроим загул». Он не знал, позвать ее к себе в номер или она обидится, как вдруг она явилась к нему сама.

— Я принесла подарок, — сказала она, стоя на пороге, и протянула ему маленький китайский колокольчик, — давно искала тебе такой. Не обижайся и не целуй меня.

Глаза у нее сверкнули.

— Вот и всё, — прибавила она.

В поезде они почти не говорили. На Пестеля, сразу за мостом, как будто тень пробежала по ее лицу:

— Холодно, иди домой. Спасибо, что проводил.

Ему хотелось крикнуть: «Юля, что ты делаешь!» — но вдруг стало скучно. Он поехал к приятелю, недавно разведшемуся с женой, пили, говорили о политике. Утром набросился в раздевалке на коллегу. После этого он уже не сходил с ума по Юле. Не чувствовал себя скотиной, едва заметив ее вдалеке.

Рассматривая вечерами, когда он особенно уставал на работе, альбом Гогена, недавно приобретенный, с хорошими репродукциями, Егор наслаждался покоем. С мыслями о Юле, вернее, с какой-то безбрежной тоской, которую она в нем будила, невозможно было работать, и он давно с этим покончил. Он отдыхал, созерцая далеких от цивилизации существ. Они напоминали ему растения — те, что держали в руках, и те, что выступали рядом, отплывая куда-то нарядными частями. «Как сонеты», — мысленно говорил он попивая чай: в школе, в старших классах, он увлекался Шекспиром и даже один его сонет выдал за свой, приложив к подарку однокласснице.

Много лет спустя, увидев «Развлечение» в музее д'Орсе, он почувствовал себя молодым и гармоничным, и вообще все краски были живыми в отличие от репродукций, всё было для него ново, свежо — ради этого стоило ехать на конгресс с заурядным докладом.

— Да, далековато от наших борений и самобичеваний, — проговорил за спиной знакомый голос.

Он обернулся, перед ним стоял высокий старик с длинными волосами, в очках.

— Приятно встретить соотечественника! Глеб, — представился старик.

— Егор, — ответил он, досадуя, что не может вспомнить, где и когда видел экстравагантного старика.

— Я, знаете ли, здесь один, вот выбрался, реализовал детскую мечту, — продолжал Глеб. — Не составите ли компанию отобедать? И панорамой Парижа можно полюбоваться.

То ли круги под глазами Глеба Егору не понравились, то ли аккуратная, с иголочки одежда, явно купленная к поездке… он согласился, хотя от таинства, в которое он только что с удовольствием погружался, ничего не осталось. Удивило, что Глеб не сомневался, что найдет себе в музее сотрапезника.

Полюбовавшись на Пале Бурбон, колесо обозрения в быстро сгущающейся дымке сумерек, отобедали молча.

— Какой кофе! — только и произнес странный старик.

Простились пожав друг другу руки.

Встретились они в аэропорту, летели домой одним рейсом. Глеб подсел к Егору в зале ожидания.

— А я вас сразу узнал, — сказал он, — я Ивановский, отец Юлечки. Бывают же встречи! Приходите к нам.

Пообещав зайти, Егор злился до самого дома. Только обняв сонную жену, вдохнув запах молока с клубникой — ее чудесный запах, он успокоился.

Утром, повязывая галстук перед зеркалом, он, как всегда, концентрировал в себе нежное тепло супружеского дивана, это приносило удачу. «Не замужем, наверно, вот я и всерьез», — суммировал он вчерашнее, немного удивляясь тому, что думает о Юле. В институте об Ивановской никто ничего не слышал, она давно уволилась.

Через две недели, выйдя из Гостиного двора с подарком жене к 8-му марта — палантином, о котором она мечтала, он вдруг увидел вдалеке высокую фигуру Глеба — сутулясь, тот медленно спускался в мет­ро по ступенькам перехода. Через минуту Егор уже догонял его. У Глеба от волнения задергался подбородок, он приглашал зайти, выпить кофейку — все-таки встречались в Париже.

На темной лестнице, сырой, но с красивыми перилами, Егор постеснялся озираться, но ему показалось, что ничего не изменилось. Глеб помог ему раздеться и провел в комнату, где они с Юлей когда-то смотрели альбом Гогена и где принимали гостей, в комнату родителей Юли. И тут же — он едва не вскрикнул — из-за книжного шкафа, делившего комнату на две части, выкатила Юля на инвалидной коляске.

Немного замявшись, она засмеялась своим тихим и одновременно звонким смехом:

— А я знаю о вашей с папой встрече в Париже.

Постепенно он приходил в себя: по-прежнему в ее облике было что-то от Купавны, только раздавшейся, пополневшей. Когда отец ушел на кухню ставить чайник, она прошептала:

— Как ему тяжело с нами, вот мы его и командировали, а ты, я слышала, блещешь.

Было видно, что она наслаждается каждой новостью об институте.

— Ты не думай, это не последствия болезни, просто авария, — таинственно сообщила она.

Егор подарил ей палантин, вежливо принятый и не произведший впечатления, раскланялся. Глеб, по отчеству, как выяснилось, Акимович, благодарил за визит, вышел с ним на лестницу и тоже старался говорить тихо. В старом лифте, нежно дрогнувшем, как только оглушительно хлопнули дверцы, он увидел в небольшом зеркале, чуть ниже размашистой надписи «Все суки», свою пышущую здоровьем физиономию и остался доволен: он воплощал главный принцип медика — прежде всего быть здоровым самому.

Он заглядывал на Пестеля примерно раз в месяц, уверенный в том, что так нужно. Юля совсем не нервничала, радостно встречала все новости. Их слова мало передавали странное общение в эти вечера. Мать Юли, только что выписавшаяся из больницы, иногда сидела вместе с ними, прибавляя всему, о чем они говорили, что-то родственное. Она обычно что-нибудь вязала или шила. Иногда к ним присоединялся Глеб Акимович, в прошлом певец хора вооруженных сил. Потеряв на нервной почве голос, он был вынужден уволиться и работал сторожем. Это давало возможность полностью погрузиться в семейную жизнь, что его совсем не угнетало, напротив, он как будто дорвался до жизни, о которой мечтал.

Однажды Юля, он никогда раньше не слышал в ее голосе столько робости, сбивчиво проговорила:

— У меня к тебе… просьба, нехорошая, я знаю… В общем, подари мне обратно колокольчик… тот… И не будем думать, что ты его как бы возвращаешь…

— Конечно, — ответил он, едва вспомнив, о чем она говорит.

Глубокой ночью, сняв с груди восхитительно белоснежную руку жены, он отправился на кухню. Там он обычно работал. Дочитывая к завтрашнему дню статью коллеги, наконец выудил из памяти, что колокольчик был сине-золотой и что он забыл его в Пет­ро­за­вод­ске. Стал рыться в Интернете, нашел. Но, вернувшись в комнату, он не смог обнять жену, обычно сонную и ласковую, — она сидела завернувшись в одеяло с недобрым лицом.

— Я знаю, что ты встречаешься с этой инвалидкой. Разве тебе чего-то не хватает?! Какая гадость! Унизительно, в конце концов! — выпалили она.

Он никогда не видел у жены такого злого по­лу­бе­з­ум­ного лица, красных пятен у волос. Еще не было шести, а он уже шел на работу. Подвернулась командировка в Минск, и вечером того же дня он сидел в поезде. «Вот и всё», — вспомнил он Юлины слова.

Его Куколка, его Лялька, в самом деле его бросила. Встретив поезд из Минска, она тут же, на платформе, эффектно отчеканила: «А сейчас ты поедешь к родителям и всё им расскажешь. Правду. Между нами не может быть ничего общего» и, оставив его одного под фонарем, цокая каблучками, направилась к вокзалу.

На Пестеля он собрался не скоро, и шел туда без особой радости. Никто, конечно, не верил в этот роман — ни родители, ни приятели, но все, включая его самого, как-то изменились. «Журавль пролетел», — сказала мама.

Увидев колокольчик, Юля просияла:

— А я думала, ты его потерял или выбросил. Это чудесный талисман — от зла в душе.

Глеб Акимович тоже был рад колокольчику, что, к собственному удивлению, Егора тронуло.

— Будем верить и станем проще, — сказал он поправляя очки.

Егор не заметил, как стал бывать на Пестеля через день. Скоро и вся его рабочая группа начала устраивать посиделки у Юли. Она хорошо знала французский, да и немецким владела неплохо — без нее им было не обойтись. Когда Юля его наставляла, он так и говорил, улыбаясь во весь рот: «Что возьмешь с продавца матрешек!»

Присматриваясь к Юле, он все больше недоумевал: «Купавна-то Купавна — взгляд, эти скулы, плечи, а все же как-то по-другому…» и боялся признаться себе, как сильно звучит его жизнь с тех пор, как он стал приходить на Пестеля.

Made on
Tilda