ХЕРУВИМСКАЯ ПЕСНЬ

A LINEA

Сад бесновался и раскачивался над кованой оградой, как будто хотел вырваться и улететь. Под ливнем он казался огромным. Лило уже неделю, вернее, по улицам слонялась какая-то широкая расхлябанная вода. Так начинался отпуск. Денег уехать из города не было, муж целыми днями боролся за повышение в уже разваливающемся НИИ, и я решила — самое время предаться лени. Но всё же, прихватив с собой «Вопросы философии», где была напечатана статья однокурсницы, устроилась на подоконнике.

Чем хороша Петроградская, так это ракурсами. И — как верно! — с каждой новой точки обзора она выглядит незнакомой. Радость приятного времяпрепровождения, однако, исчезла: в сквере стоял молодой человек, весь в черном, очень красивый, и, не обращая внимания на дождь, неотрывно смотрел на окна нашего дома.

Статью я дочитывала за столом. Отметив карандашом не понравившиеся мне фразы, я решила отправиться на рынок — купить зелени и овощей к обеду. Проходя через сквер, где уже не было молодого человека, я с удовольствием вдыхала влажный воздух, казалось, сине-зеленый, июньский, и наслаждалась прогулкой под новым зонтиком, который мне подарил на день рождения муж.

Старуха, торговавшая салатом, была занятной. Из-под платка у нее выбилась волнистая прядь, выпуклые глаза блестели, и, прежде чем продать что-нибудь, она как будто колдовала — водила руками над зеленью, как экстрасенс. Чувствовалось, что я ей не нравлюсь, и сдачу она почти швырнула. Неписаное правило рынка встречать по одежке действовало и здесь, на нашем крошечном толчке в три ряда. Сказав «спасибо», тоже ей не понравившееся, я пошла домой самой длинной дорогой. Уже давно, со времен прогулок с собакой, я привыкла думать вышагивая километры — о том, что беспокоило, а беспокоила тягомотина, в которой я жила. «А ведь старуха, похожая на ведьму, не просто швырнула мелочь, она швырнула снисхождение», — думала я, выходя к Горьковской, где наметила недалеко от кафе «Грот» посидеть на лавочке и решить наконец, что буду делать завтра — отправлюсь к приятельнице, как обещала, или всё-таки в библиотеку.

Каково же было мое удивление, когда из «Грота» вышел тот самый молодой человек, но уже не один, а под руку с хорошенькой блондинкой, и, как некое чудесное видение, они направились к липам, ведущим к мосту.

Поздно вечером — муж уже спал, а я штопала носки — раздался звонок в дверь. Требовалась помощь Миле с третьего этажа. Вера Кондратьевна, бывшая медсестра, что-то сбивчиво объясняла, мы поняли только, что Мила была неестественно бледна, когда возвращалась с работы, в окнах горит свет, а по телефону никто не отвечает. «Ох уж эта Мила! — думала я, — шумные компании, иностранцы, которым она показывала город, — лучше нее, кажется, никто не знал романских языков, — прилипчивые, судя по всему». Соседи помнили ее родителей, умерших лет пять назад один за другим, и, конечно, жалели, несмотря на шумную ненормальную жизнь.

Муж понес наверх ящик с инструментами и ловко с недовольным видом вскрыл дверь. По всей квартире горел свет — в комнатах, на кухне, в ванной, туалете.

Мила лежала без чувств на диване в столовой, длинное платье, похожее на огромный тюльпан, спадало на пол, рядом валялась полупустая бутылка виски, хрипела игла проигрывателя. Вера Кондратьевна так и ахнула, помчалась с удивившей нас проворностью за мокрым полотенцем. Мила была мертвецки пьяна, но всё ее личико, с оттенком розового жемчуга, было спокойно и сосредоточенно, как будто она смотрела интересный фильм. Только сейчас я заметила, что и ее темные волосы, мягкие линии рта, тоненькие руки светятся как жемчуга — серые, белые, шафранные… «Да уж, с такой внешностью, когда ты даже пьяная выглядишь как богиня, бывает много романов», — подумала я, но тут же осеклась: «Что за старушечьи мысли…» — натолкнувшись на взгляд дамы в треуголке, портрет которой висел рядом с диваном, кисти какого-то известного авангардиста, — на ее третий огромный глаз, полный воловьей тоски, съехавший на щеку. Мне стало страшно. Муж ушел спать, а Вера Кондратьевна укатила вместе с Милой на скорой, крикнув из-за распахнутой дверцы: «Приберите, не забудьте прибрать!»

Убирать не было сил, и я села за письменный стол. Громоздились специальные журналы, словари в каком-то диком беспорядке, начало перевода в толстой школьной тетради: «Он спускался с горы…» Дальше читать я не стала. Сняв иглу с пластинки, взглянула на наклейку — Бортнянский! Странно… Вот с кем она, оказывается, напивалась… И сразу же вспомнился молодой человек в черном, с каким терпеливым и обреченным видом он стоял под мокрой ольхой.

Торжественные песнопения — я решила все-таки их послушать, запись была редкая, — своими светлыми, полными восторга рыданиями заставляли вспомнить что-то таинственное, неподвластное никому. «Приземленность и тупость — вот мои главные черты, какая уж тут диссертация о Шестове и других страдальцах!» — думала я. Мне слышался рокот времен, обступавший наш дом со всех сторон — как взыскание с человека, и то, как звучит синева небес у меня на родине, в Дагестанских Огнях, как поют ангелы, и вдруг страшная мысль, что Мила не вернется и вся ее жизнь — любовь пожилых родителей, наряды, словари, редкая красота исчезнут вместе с ней, вспыхнула как искра в этих волшебных звуках. Но уже в следующее мгновенье я знала, что так не может быть, выключила проигрыватель и начала прибирать, а когда уборка была закончена, присев на минутку в кресло, чтобы полюбоваться своей работой, уснула. Разбудила меня Вера Кондратьевна.

— Всё будет отлично, — сказала она по телефону, — я еду к сестре, так что Милу встретите вы, послезавтра ее выписывают. Капельницу поставили. Спасибо вам, не забудьте про ключ, он на подзеркальнике в передней. Нужно взять теплые вещи. На улице не жарко.

Господи! Я не поверила своим глазам — в больнице, в приемном покое, сидел тот самый молодой человек из сквера. Приветливо и вместе с тем церемонно, как-то аристократически, он поздоровался и представился:

— Александр. Мы с Милой учились вместе в университете, я приехал из Чехии.

У него оказался красивый баритон.

— Айшат, соседка, — сказала я, — вот вещи. Мне пора.

— Нет, пожалуйста, останьтесь, Миле будет неприятно, что вы ушли.

Мы сидели на длинной больничной скамье и молчали, дожидаясь, когда придут за вещами, и было видно, что он счастлив.

— А я, знаете, женат, — вдруг сказал он, — на нашей с Милой одногруппнице. А у Милы будет ребенок.

Когда Мила появилась в тесной модной курточке, он расплылся в улыбке:

— А мы с Айшат… — «Викторовной» не подсказала я, раздосадованная тем, что осталась, — давно тебя ждем.

Она не ответила.

Домой мы шли дворами. Мила выглядела как лошадка, чертящая привычные круги по арене цирка. Зашли в булочную. Александр с удовольствием рассматривал хлеб — ржаной, карельский, бородинский, какие-то плюшки. Купив хлеба и пирог, поговорили о новостях, о ваучерах. Он планировал приобрести в Петербурге квартиру и жить на две страны. Деревца, выглядывавшие из-за стены дома рядом с «Ленфильмом», сверкали после дождя каким-то райским цветом, но когда мы оказались рядом с ними, он исчез, только редкие брызги зеленоватой бирюзы отражались в луже.

Я не заметила, как мы подошли к дому. Александр не на шутку увлекся санскритом и теперь рассказывал о невероятных событиях «Рамаяны», даже произнес несколько слов с мягким придыханием, похожих на заклинание. Время от времени он приноравливался к Милиному шагу. Со стороны они выглядели как пара, и чувствовалось, что ему это нравится.

«Дануся поживет с тобой первое время, она вчера приехала. Потом и мама сможет», — убеждал он ее в чем-то, о чем она и слышать не хотела. Казалось, само имя Дануся ее бесит. Я предложила прогуляться, и мы свернули к саду, где я увидела его впервые, всего лишь двое суток назад, а на самом деле — в другой жизни. Он расспрашивал Милу о каком-то Баковии, переводах из него. Я не знала такого поэта, между тем ему принадлежали строки, падающие прямо в сердце: «Читай мне про северный полюс, и пусть нас засыплет снегами…» Они оживленно разговаривали, а я представляла, как мы выглядим из моего окна.

У перехода он подхватил ее под локоть, и она оперлась о его руку, принимая эту заботу, немного большую, чем обычная вежливость. Ее лицо, как парафиновая хозяйственная свеча, уже не напоминало о жемчугах. Подняв глаза, она насупленно смотрела на свои окна, и я поняла, что ей не хочется возвращаться домой — не хочется, чтобы он увидел беспорядок в ее квартире, то, как она живет. Я едва не споткнулась, но все-таки справилась с волнением, залившим лицо краской: подумать только, от меня тоже что-то зависело в судьбе этих несчастных людей, не подозревавших, как они любят друг друга, и в судьбе существа, плескавшегося у нее в животе, — маленькой рыбки, которой безразлично, откуда она взялась и какой сегодня день, — безразлично всё, кроме того, что она есть и должна стать ребенком, таким же отважным и красивым, как его мама.




Made on
Tilda