ГЕСПЕРА, ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА

A LINEA

Комиссовавшись, он выбрал местом проживания Старую Руссу, где родился и вырос. Отца с матерью давно не было в живых. Стоя перед покосившимся деревянным домом в шелушащейся блеклой краске, еще раз подумал: мало им писал, мало о них заботился. Правда, хоронил, но какая тут радость! Первое время жил в этом доме — с шаткими полами и прохудившейся крышей.

Вскоре комиссовалась и жена. Дети, два сына, тоже были армейские, служили то на Севере, то на Дальнем Востоке, вот уже и женились оба.

Посреди яблоневого сада он поставил каменный дом. Родительский не снес, хотя жена настаивала, не мог даже подумать, чтобы по нему били кувалдой. Оба они работали, он — в пожарной части, она — бухгалтером. Штатская жизнь постепенно налаживалась. Жена, с ее энергией, сделала их жизнь образцовой. И клумбы у нее были идеальные, и лужайку она устроила как у американцев. Сама стригла траву газонокосилкой, очень дорогой, которую приобрела через Интернет. Но главной ее страстью были хризантемы, она мечтала вывести новый сорт: и серебристый, и розовый, и кольчатый, списывалась с садоводами из других стран, обменивалась семенами. Так у них в саду появилась индийская «Валентина Терешкова». Раз в неделю приходили члены общества «Русская хризантема» — проводить заседания. В эти дни он устраивался в родительской избушке, чтобы им не мешать.

Для него лучшим отдыхом была рыбалка. Летом по выходным он отправлялся на озеро. Неподалеку от Ильменя, в поселке, он нашел старика, который за небольшую плату держал его лодку на своем участке. Как только упругие волны начинали постукивать по бортам лодки, а лица касался прохладный ветерок, он всё забывал: и сколько ему лет, и прошлое, и будущее, вернее, мысли о них, а главное, чувствовал себя полным сил, да и улов радовал. Вот и сейчас — две щуки, лещи, снетки.

Он мыл рыбу босой, стоя в воде по щиколотку, наслаждаясь мягким дном, как вдруг почувствовал, что за его спиной кто-то метнулся к лодке, вытащенной на берег. «Ну, шутишь…» — он чуть не выругался и побежал по песку, смешно приседая, наступая на сучки и мелкий мусор.

За лодкой, прижимая к груди ящик с инструментами, Алексей Иванович всегда брал его с собой на всякий случай, лежал чернявый мальчишка лет восьми в рваной голубой куртке. Глаза его были плотно закрыты, ресницы дрожали.

— Что же ты творишь? — то ли возмутился, то ли удивился Алексей Иванович.

Мальчишка, распахнув глаза, едва слышно ответил:

— Ворую я, дяденька.

Алексей Иванович снял с него ящик, понес к машине.

Мальчик неохотно поднялся и начал отряхиваться.

— А знаешь, — поражаясь своим словам, предложил вдруг Алексей Иванович, не понимая, почему мальчишка не убегает, — поедешь со мной, расскажешь, как дошел до жизни такой.

Мальчик обрадовался:

— Куда следует поедем?

Он имел в виду милицию.

— А меня зовут Артём, — прибавил он.

Ехали они молча.

Увидев на крыльце жену Алексея Ивановича в широком цветастом переднике, Артём заулыбался. Аня, однако, и слушать не хотела, чтобы пустить в дом цыганенка, и они устроились в старом доме.

Мальчик ел осторожно, хлебной корочкой протер тарелку.

— А я петь умею, — объявил он, — хотите, спою?

— Ложись-ка спать, завтра видно будет.

Артём аккуратно сложил одежду на стуле, и только забрался под лоскутное одеяло, сразу же уснул. Алексей Иванович не знал, как с ним поступить: и отпустить жалко — один, наверно, на белом свете, выгнали из табора или еще что, и жена вряд ли согласится, чтобы Артём у них жил.

Во сне Артём кричал. В профиль он напоминал птенца: шея тонкая, нос длинный, под глазами тени. Алексею Ивановичу не спалось, несколько раз он выходил покурить. На яблоневых ветках уже лежали клочья тумана, лето подходило к концу. И как мальчишку выгнать? Явно ведь прибился к нему.

Жена целый год с ним не разговаривала. Документы Артёму он выправил. Оказалось, фамилия у него Васильев. Сам добрался до Ильменя пешком, когда их цыганское село разогнали — кто убежал, а кто сел. В городе Алексея Ивановича уважали, и всё прошло как по маслу. Жили они в избушке автономно.

Артём хорошо учился, а иногда так поглядывал, что Алексея Ивановича будто током било по сердцу.

— Скажи, Иваныч, — спросил однажды Артём, — почему у тебя в саду всё яблони да яблони, а нормальных деревьев нету?

— А какие это нормальные?

— Ну, как в лесу — березы, тополя, елки, хоть ивы, как у речки.

— А что в них нормального? Не приносят ничего, только у плодовых питание отнимают.

— Эх ты, — расстроился Артём, — знаешь, что сегодня учила по литературе сказала? Тополь, например, превращенная фея, Г е с п е р а зовут. Понимаешь, волшебница, яблоки-то сторожит, а сама звездой была. Что уж про другие деревья говорить!

Он писал сказку про ель, домашнее задание по русскому. В его сказке выходило, что ель — хозяйка леса, сильная и строгая, с такой не шутят.

— А ведь и гусли, знаешь ли, — добавил Артём, когда Алексей Иванович прочитал сочинение, — делали из ели, такой у нее голос.

Как смеялся Алексей Иванович! Он не смеялся так, наверно, с детства, и у калитки тополек посадил.

Тополь, когда вырос, страшно пылил, распускал пух по всему саду, но эти невсамделишные метели нравились Алексею Ивановичу. Почти каждый день, если не было дождя, он сидел под тополем на скамеечке, врытой в землю, ощущая тепло, накопленное в глубоких морщинах коры, и ждал Аню с работы. Он уже не помнил, когда его оставил невыносимый трагизм существования, гнавший прочь из дома, а молодость часто вспоминалась. «Но ведь выбрала же она меня, там, на пристани в Мурманске, самая красивая шифровальщица Анна Олеговна», — думал он, любуясь блестками тополиного пуха на солнце, будто праздничного аксессуара природы, — думал с благодарностью к ней, к ее светящемуся в ожидании любовного счастья лицу, а ведь наметила она его так, от одной молодой радости, и как это много. «Плодитесь и размножайтесь», — сказал командир на их свадьбе, и все заржали.

На него смотрели из сада всевозможные цветы, как будто посылая привет, особенно яркие на фоне листвы, в паутинках и заносах тополиного пуха.

На месте старого дома, когда он развалился, они построили теплицу. Материалы, самые хорошие, привез старший сын. Приезжал и младший с детьми. Он привез пакет от Артёма, который тоже стал моряком, побывал даже в Сингапуре. Развернув пакет, Аня так и ахнула: из него выскользнул газовый шарф, неж­но-ро­зо­вый с голубыми сверкающими глазками, еще в пакете была «музыка ветра», подвески, позванивавшие от малейшего ветерка. Аня давно о них мечтала: как они будут сверкать на крыльце, а их звук будет плыть по саду. Она где-то прочитала, что он полезен для цветов. Такие подвески было не достать даже в Новгороде.

Аня играла с шарфом как маленькая: подбрасывала его, ловила, он парил, падал ей на лицо, она снова его подбрасывала, пока не устала и не упала на диван.

— Ты хочешь сказать мне что-то особенное? — лукаво спросила она, заметив, какой у мужа торжественный вид.

— Конечно, хочу, — ответил он, — Аннушка.

Ему дышалось всё трудней. Прежде чем уложить его спать, Аня хорошо проветрила дом. Помогла раздеться. Только после этого засела за компьютер, новым ее увлечением была история. Когда она оставалась одна, ее лицо принимало немного хищное выражение, очень ей шедшее, и сейчас острые глаза быстро двигались за текстом, а щеки пылали — так ее увлек новый труд их земляка Ивана Николаевича Вязинина, она уже успела отправить ему по электронной почте свое мнение о предыдущей книге и ждала ответа. Старая Русса теперь не казалась ей унылой по сравнению с Уралом, где она родилась и выросла, всё здесь дышало воинской славой с самых древних времен…

«Жизнь прожита, — думал Алексей Иванович, — а как хорошо». Всем телом он ощущал ровный ход судна, медленно удаляющиеся суровые берега Кандалакшского залива, часто ему снившиеся, будто разбивающиеся о них крики чаек — хранительниц душ моряков. Это была хорошая примета, когда они садились на борт. Больше других ему нравились серебристые чайки и морские ласточки — полярные крачки в натянутых на глаза черных шапочках. «И кому пришло в голову назвать их крачками? — как-то смешно, без всякой любви к морю», — думал он, всё больше наслаждаясь призрачным светом северного неба. В справочнике по птицам, который он купил внуку, было много равнодушных названий, огорчавших его. Потом и чаек не стало, и наконец развернулся, во всем своем великолепии, морской простор, по которому он не переставал скучать.

Артём в эту ночь не мог уснуть. Устав ворочаться, он вышел на палубу и, глядя на мерцающие огни Стамбула, думал о доме: больше всего ему хотелось услышать скрип калитки, оглушительный в ночной тишине, быстро взбежать по тени Гесперы, как по ковровой дорожке, на высокое крыльцо, броситься к отцу, обнять, поблагодарить за всё. Он не мог понять, что с ним происходит, и долго еще предавался воспоминаниям.

Made on
Tilda