Девочка Икс

A LINEA

— Слушай, Тася, ты помнишь девочку Икс? — спросила у сестры Соня. — Я почему-то сегодня думала о ней, только проснулась и начала думать.

Тася, в пестром халате, увешанная цепочками, в огромных агатовых серьгах, вздрогнула — она дремала, пока Соня, младшая из сестер, ходила к стеллажу и рылась там в поисках «Железного короля» Дрюона. По утрам у них было заведено чтение вслух. Вчера они закончили «Негоже лилиям прясть». У них имелась вся подборка романов этого автора в переводе на русский язык, обменянная на макулатуру.

Тася догадалась, о чем спрашивает сестра, по выражению ее лица — тревожно-удивленному.

— Да, она приходила к нам и рассказывала страшные вещи.

— Но ведь, наверно, и правду, — почувствовав равнодушные нотки в голосе сестры, ответила Соня, найдя наконец книгу в коричневом переплете с серебряными буквами на корешке.

— Ее били по рукам за каждую оплошность за столом, а сами притащили ее в дом неизвестно откуда и зачем, — повышая голос сказала Тася, — я хорошо, очень хорошо помню ее огромные глаза, худобу, какой-то лягушачий рот, и эти пальцы со следами линейки, наверно, металлической.

— Помнишь, она просилась к нам, но папа с мамой ни за что не согласились бы… Потом она ушла, и больше мы ее не видели.

Сестры долго молчали. Читать не хотелось. Они, каждая по-своему, вспоминали девочку. К ней пристало Икс после того, как она ни с того ни с сего заплакала, да так некрасиво, с соплями, пришлось даже бежать в дом за носовым платком, а они играли в кухню, готовили обед в игрушечных кастрюльках, которые им недавно купил папа. Крошили в них траву, посыпали ее лепестками георгина. Девочка попросила не сердиться на нее, если она расскажет про себя — что помнит. А помнила она то, что у нее была другая мама, не та, с которой она живет. Еще она помнила решетку на окне. И зовут ее не Ката, то есть по-русски Катя, но она не знает как. Хочет вспомнить и не может. В другой раз она рассказала им о грибнике, который нашел ее на полянке.

Соня снова прослезилась: давно не вспоминалась девочка, а вот зачем-то вспомнилась.

Тася не любила мыслей, связанных с Икс. Кроме того, она скрывала от сестры, что рассказала о ней маме, а что дальше — ей было все равно. Кажется, мама первая сказала: «Икс какой-то!»

— Уже 70 лет минуло, а ты всё помнишь, ну не стыдно ли тебе! — сказала Тася маминым голосом.

— Нет, Тася, мне не стыдно, иногда мне кажется, что это было наше счастье — девочка Икс.

— Господи, ну какое счастье! Что за чушь! И причем тут счастье? Какой-то глупый найденыш, больше ничего. Если хочешь знать, никакой полянки не было, и никто ее не находил. Вывезли на пустошь вместе с трупами из тюрьмы, она и уползла. А, может, выпала из грузовика по дороге. Мама мне говорила, когда мы уехали в другую часть под Москву. А знаешь, что она делала, когда ей запретили ходить к нам: если что не по ней, ляжет в канаву, прямо в воду, и лежит, в небо смотрит, пока за ней не придут. Ну что это, ответь мне!

— А ты не сказала мне, Тася! — Сонечка выбежала на кухню. «Я знала, я так и знала», — думала она, вцепившись в чайник, первым попавшийся под руку.

Девочка Икс, и в самом деле, являлась к ней накануне важных событий. В теперешней жизни не ожидалось никаких перемен, чувствовали они себя с сестрой неплохо. «Значит, пришла проститься», — подумала Соня и дала себе волю горевать о каждом впечатлении, связанном с девочкой, глубоко ею пережитом. Она помнила всё с самого начала: как девочка появилась у них на улице — в плюшевом старом пальто, хотя был август, каком-то буром, и обрадовалась, увидев Соню за забором. Ее белесые жидкие волосы только отрастали, и переднего зуба не хватало. Соня позвала ее к себе за забор. Так они познакомились.

Девочку удивляли куклы, но больше всего — цветы, она осторожно трогала лепестки и улыбалась. Она умела петь «Ямщика» и другие взрослые песни. А кошке она гладила не спинку, как все, а уши. Ей тоже хотелось танцевать на дне рождения Таси, они как раз обсуждали польку и другие танцы, которым их учила мама. Икс не знала, что это такое, расспрашивала и волновалась вместе с ними, как получится, но они попросили ее не идти за ними, потому что будет папа. Она совсем не обиделась: поцеловала Соне руку и ушла. Да, она говорила, что грибник был в военной форме, и полянку она не узнает, а вот его обязательно найдет, потому что помнит его лицо, скажет ему «спасибо», забыла сказать, — за кусочки сахара, очень вкусные, он вынул их из маленькой металлической коробочки, которая была у него в кармане, красивая такая коробочка из-под леденцов. Поблагодарит за то, что отвел ее в поселок, все-таки у нее есть дом. Она согласна терпеть, и друзья у нее есть… «Друзья! — сокрушалась Соня. — Они с сестрой…»

Горячее чувство, которое в ней будили воспоминания о девочке, было всегда одно и то же. Никто из тех, кого она знала, не казался ей таким милым, доб­рым и приветливым. Она тоже делилась с девочкой своими тайнами и плохими мыслями: о том, что главная дочка у них Тася, похожая на маму как две капли воды, а она должна была быть мальчиком, но не стала, а однажды ей забыли купить в подарок ко дню рождения то, что она просила, — маленькую собачку. Они долго говорили о собаках. Икс тоже любила собак, всех, даже дворняжек, и корову, которую ее приучали доить. Она говорила, что у коров удивительные глаза, красивые, как мечта. И откуда она брала такие слова? Соне тоже хотелось погладить корову, и однажды она примчалась к Икс через узкоколейку, на выселки за Левашово. Приемная мать девочки, седая финка, уже в годах, очень полная, мрачно на нее посмотрела, но не выгнала. Наверно, финки все такие, как ведьмы. «Вот нас с Тасей не бьют, потому что мы русские», — думала Соня на обратном пути. Корова действительно была вся бархатная с голубоватыми белками глаз.

«И о чем я думаю! — вдруг спохватилась Соня. — Все, все поумирали, даже Тасин муж умер. Сколько горя!» Правда, зятя, к своему стыду, она совсем не жалела. Прямолинейный, как столб, с усищами Буденного. И где только папа его нашел? Он всегда ее одергивал: «А ты молчи, старая дева, калоша дохлая, что ты понимаешь!» Защитить Тасю ей не удавалось.

Постепенно они смирились с его утренними приходами — переодеться перед работой. Он работал прорабом на стройке. Тася уже не голосила, выдергивая папильотки из волос, а мирно спала. Соня слышала из своей кладовки — крошечной комнатки, где помещались только кровать и тумбочка, как он роется в шкафу, топает, хлюпает чаем. «Жена — это жена, — говорил он, — а баба — это баба». Они жили у него с тех пор, как Тася вышла замуж. Ему даже нравилось, что Тася не работает, а Соня работает и всегда может достать хорошие продукты. Она работала кассиром в «Гастрономе».

Она вспомнила, как принесла девочке с кухни подтаявшее мороженое, девочка выпила его из вазочки и спросила: «Это птичье молоко, да? Я слышала о нем». Она с удовольствием брала ее подарки: рваные рукавички, их собирались выбросить, когда разбирали шкаф, в белых и синих ромбах, шапочку к ним, другие вещи, в которых завелась моль.

Тася, к старости превратившаяся в мешок, похожий на тюленя, пыхтела и сопела, когда сердилась. Сейчас она смотрела на себя в зеркало и думала: «Что за люди! Даже Сонька… Может, у девчонки мать была воровка или того хуже, а всё вспоминает, книгу не читала, чай не принесла, родного ничего не знает и не помнит… В голове опилки, вот и всё…»

К вечеру их жизнь вошла в обычную колею: смотрели телевизор, молчали. Помогали друг другу помыться перед сном. На другой день позвонили с поч­ты — им пришла посылка из Италии.

Среди красивых вязаных вещей лежало письмо: «Дорогая, милая Сонечка, мне уже пора. Когда ты получишь это письмо, надо мной уже будет шуметь старый платан нашего городского кладбища. Я часто тебя вспоминала, особенно в последнее время, мой славный дружочек. Помнишь нашу корову? Маму Ханну, наш поселок и ваш самый красивый на всю округу сад, как мы говорили о том, кем станем, когда вырастем… Я стала парикмахером, а ты, я знаю, кассиром, а мечтали мы быть балеринами или артистками. Мне прислал твой адрес брат мамы Ханны, не сердись и не бойся. Они достойные, хорошие люди. Это они нашли моих родственников в Италии. Не обижайся на сестру, она глубоко несчастный человек. И всегда была такой. Мы это знаем. Спасибо тебе за всё! Твоя преданная до гроба Ката».

Made on
Tilda