Демон

A LINEA

Был промозглый вечер, шел дождь со снегом, но они с Мартой, которая неважно себя чувствовала — у нее болело горло, — все-таки отправились в Торнякалнскую церковь, церковь Мартина Лютера, на мистерию «И рай открылся для любви…» по «Демону» Лермонтова.

В Риге об этом спектакле говорили. Действие разворачивалось на фоне старого кладбища, выплывавшего из темноты то в голубом, то в золотистом, то в розоватом свете, немного напоминая декорации к «Жизели». Рассказчик, декламировавший поэму Лермонтова, он же Демон, сверкая огромными, сильно подведенными глазами, к стыду Виталия, показался ему похожим на вампира. Но, видимо, так и было задумано постановщиком, чтецом и артистом, более десяти лет жившим в Нью-Йорке и открывшим там небольшой театрик, теперь гастролировавший по Европе. В отличие от Ангела Демон бесспорно был нежитью, если попытаться увидеть вокруг себя ангелов и демонов, тем более когда звучал орган. От первого поцелуя Демона Тамара падала замертво. В опере Рубинштейна этому посвящалась предпоследняя, шестая картина. Но в мистерии, разыгранной под сводами храма, действующими лицами были не люди, а души.

Виталию представление нравилось, всё больше увлекая сочетанием танца, слова и прекрасной музыки, костюмы были удачными, как вдруг ему стало нестерпимо душно. Пришлось уйти, продираясь между рядами. Марта молчала, пока они шли мимо кладбища, почти такого же, как в мистерии, через парк «Аркадия», мимо пруда и дальше в свой район Агенскалнс, с его как бы заброшенными, но уютными в любую погоду улочками. Оказавшись дома, он перестал задыхаться. Марта извинилась:

— Прости, хочу лечь, — сказала она и ушла в бывшую комнатушку его матери. Он подумал, какая у него замечательная жена, и снова начал задыхаться. Натянув пальто, вышел на воздух. На улице дыхание нормализовалось, и он решил заглянуть в бар. Там нахлынувшее во время мистерии чувство уже не казалось безумным. Напротив, под тихие звуки легкой музыки, звучавшей в баре, июньская ночь 2003 года, после премьеры оперы «Демон» в Мариинке, проведенная с женщиной, о которой он потом ни разу не вспомнил, показалась неземной, и пауза в каких-то восемь лет представала кратким мигом, придавая ощущению волшебства что-то мистическое.

О постановке в Мариинке много писали, и хотя он старался не интересоваться отзывами — из-за того, что с ним произошло, одна статья — «Белокурый Демон в черном пальто» — все-таки привлекла его внимание, в статье доказывалось, как далека от классики постановка Додина. Партию Демона исполнял бас, известный певец арийского типа, проблиставший в операх Вагнера, все тело которого было покрыто татуировками. Один лишь вид певца мог внушать наглые и бесстыдные мысли. Билет Виталию подарили коллеги из «Водоканала». Командировка заканчивалась, через день он улетал домой в Латвию. Теплый вечер, Исаакий, Конногвардейский бульвар — всё как-то особенно трогало, тем более что его покойная мать была родом из Ленинграда и жила в юности на этом бульваре, пока не вышла замуж и не переехала в Ригу.

С первых мгновений, как только запели духи, по­яви­лись горцы, гости, слуги, девушки, монахини, он был настолько пленен, что начал озираться, хотелось убедиться, что публика чувствует то же, что и он. Но все с самым обычным видом смотрели на сцену, а его соседка — с такой робостью, что он невольно начал присматриваться к ней. Женщина средних лет была чем-то похожа на Веру Холодную, на тоненьком запястье блестели агатовые четки. Когда на сцене появилась зловещая тень — Демон — на ее глазах блеснули слезы, а с началом апофеоза, когда ангелы должны были вознести Тамару на небеса, она не поднимала глаз, видимо, так и не узнав, что в этой постановке возлюбленная Демона исчезала где-то в нижних мирах. Увидев в полумраке помолодевшее лицо незнакомки, он почувствовал, что хочет сжать ее в объятьях. К счастью, зажегся свет, зал взорвался бурными рукоплесканиями. Она встала вместе со всеми, и на него повеяло запахом резеды и моря, и досада — из-за того, что представление было подпорчено его внезапным желанием обладать незнакомкой, полностью рассеялась. В ярком свете, несмотря на какую-то измученность, незнакомка выглядела не хуже, чем в полумраке: большие глаза, мягкий рот, детский овал лица, особая стать — обаяние красавицы…

На улице он чуть не подпрыгнул, как дикарь, когда увидел, что не упустил ее. Он нагнал ее недалеко от Поцелуева моста. Она не удивилась и сразу согласилась пойти с ним в гостиницу, хотя в ее глазах застыло что-то вроде ужаса. Он чувствовал себя сильным, красивым, великодушным — словом, великолепным, он ни разу не обнимал женщину, которая была бы так счастлива. В холодильнике нашлось красное вино. Сверкавший рубином стакан шел к ее темным волосам, спадавшим на спину. Она рассеянно смотрела на него, и было видно, как ей страшно и что она хочет нравиться. Уже засыпая, она прошептала: «Вы спасли мне жизнь…», еще что-то — так тихо, что он не разобрал. Утром, не обнаружив незнакомку в номере, он вздохнул с облегчением, быстро собрался и отправился завтракать. Ласковый июнь переполнял сердце, каждую мысль, даже мечты, как будто он стал невесомым и уже перенесся в Ригу. Целый день Виталий гулял по городу, наслаждался его красотой, а вечером улетел домой.

Самолет опаздывал, и он беспокоился, что Марта, с которой через неделю у них была назначена свадьба, уйдет из аэропорта, что она обиделась из-за того, что он не звонил ей из Петербурга. Но расплескать чувство, вдруг охватившее его в тот вечер, не было сил. Самым прекрасным было то, что это чувство ни с кем и ни с чем не ассоциировалось. Не зря говорят: что-то нашло! Конечно, непередаваемый восторг был дарован ему свыше. Марта, как всегда, красиво — она всё делала красиво — шла ему навстречу и улыбалась, но потом все-таки сказала, немного растягивая слова: «А ты невнимателен, будто мы уже сто лет вместе».

Жизнь после свадьбы закружилась в веселом карнавале: сначала Сицилия, куда они отправились в свадебное путешествие, рестораны на берегу моря, пещеры, полные одичавших пчел, одинокие железнодорожные платформы, тишина, нисходившая на Марту, она могла за день не проронить ни слова, ее ленивые объятья, наконец возвращение домой — как из ссылки. Потом — командировки по всему миру, лондонские уличные цветы, расцветавшие к зиме, переполненные пабы, где можно было вкусно поесть, Будапешт, красочные скачки, приятный, хотя и неряшливый ресторанчик в Аддис-Абебе недалеко от сквера, где была установлена колонна с бюстом Пушкина, — многое запомнилось. Он любил путешествовать и ездил в командировки с удовольствием.

В баре «Черная магия», изрядно выпив, он вдруг подумал, что не случайно не вспоминал о женщине, которая была не такой, как все, — сработал инстинкт самосохранения. На обратном пути, сделав петлю, он сбился с обычного своего маршрута и уперся в Свято-Троицкую церковь, темно-розовую с голубыми маковками, нарядную, как гостья, но с погасшими окнами, напоминающую о России. Обычно он ее не замечал, но тут вдруг в памяти всплыли слова, которые нашептывала в полудреме незнакомка, словно выпущенные наконец на свободу: слова о себе, о них, о том, как прекрасна может быть депрессия, и совсем неважно, думают друг о друге любящие или нет, как он необыкновенно красив и как это много для нее, что у нее на белом свете никого, даже собаки или кошки, что она художник-керамист и неудачница. Весь поток слов и видений, обнимавший его, бредущего домой под мокрым снегом, смял сердце и понес в неведомую пустоту, до него дошло, что женщина, согласившаяся пойти с ним в тот вечер, бледная, с подрагивающими кончиками пальцев, была глубоко несчастна, иначе не пошла бы, и в тот лучший в его жизни день, когда он бродил по городу и совсем не думал о ней, она, быть может, уже свела счеты с жизнью. Он произнес по-немецки:

Glaubt nicht, Schicksal sei mehr, als das Dichte
Der Kindheit;
Wie überholtet ihr oft den Geliebten, atmend,
atmend nach seligem Lauf, auf nichts zu, ins Freie.


Разве судьба не сгусток нашего детства?
Как часто любимого вы обгоняли в беге блаженном
Неизвестно куда, на простор.


Марта натолкнулась на мужа, когда выносила мусор, он лежал на площадке между этажами не­ес­тест­вен­но закинув назад голову. Она завыла, как собака, а потом села посреди рассыпанного мусора, положила его белокурую голову себе на колени и начала напевать его любимое — «Выхожу один я на дорогу…»

То, что на спектакле с ним случилось что-то странное, не имеющее к ней отношения, Марта поняла сразу, но все-таки, пока он боролся с приступом удушья, досматривала сцену с танцором, олицетворявшим страсть, нагим до пояса, в длинной алой пачке, который кружил вокруг Тамары, а та как будто ему уступала. Марта слышала, как Виталий уходил из дома около полуночи, но только поудобней устроилась в постели и подумала: «Пусть проветрится наконец!» Мистерия, Лермонтов, особенно «Демон», будили в ней нехорошее чувство — слишком много русского в их жизни! В банке, где она работала, ее жалели, многие считали Виталия не только легкомысленным, но и беспутным, соединяющим в себе худшие черты русских и немцев. И ни капли латышского!

Соседка вызвала скорую, но в городе был шторм, и скорая приехала только через час. Марту увезли в больницу, а за телом Виталия приехали еще через час, около десяти утра, когда все ушли на работу и на лестнице было тихо как в брошенном доме. Один из полицейских, упаковав тело в специальный мешок, позвонил в ближайшую дверь, а когда дверь приоткрылась, просунул под блестевшую в полумраке цепочку любительский снимок. «Вот валялся, — сказал он по-латышски, — возьмите. Какая красавица!» На снимке была Марта, еще студентка, она робко улыбалась, опустив глаза. С этим снимком Виталий не расставался, он выпал из карманного молитвенника, который он тоже всегда носил с собой.

Соседка, пожилая женщина, пережившая войну, послевоенное время, распад СССР, многих своих родственников и знакомых, даже пошатнулась от волнения, ей было жаль Марту и ее мужа, красивую пару. Она помнила мать Виталия, очень милую, и отца, известного в Риге адвоката.

Что могло случиться?

Made on
Tilda