ЧУЖИЕ

A LINEA

«Говорят, браки совершаются на небесах, нет, они совершаются на земле» — эту фразу Марианна Александровна произносила к месту и не к месту, но оказывалась права, потому что имела в виду случайности, меняющие жизнь, даже если случайностью была прорвавшаяся водопроводная труба. Так могла возникнуть дружба. В данном случае речь шла о том, что я должен поехать в санаторий и отдохнуть «от всего». С тех пор, как я остался один, она немного насмешливо опекала меня и порицала мою бывшую жену: нужен ли такой человек — для которого на первом месте чувства! И это говорила ее родная тетка!

В санаторий я не поехал и отпуск не взял. После того как ушла жена, только работа увлекала, не мог дождаться, когда сяду за компьютер и начну пробовать варианты обложек, заставок и прочего, какими они виделись, пока ехал из издательства домой. Иногда мы с Марианной Александровной смотрели телевизор. Она приносила миндальные орехи, свои любимые, ни о чем не расспрашивала, только многозначительно поглядывала на меня после выступлений Путина. Мы пили ликер. В театре, где она работала би­ле­те­ром-рас­про­стра­ни­те­лем, ей подарили бутылку «Бейлиса». Так я увидел Ксюху — в репортаже об открытии новой станции метро. Она не спеша шла по тротуару: тот же рассеянный вид, та же роба, волосы, плотно обтягивающие голову.

Через месяц, совершенно случайно, я узнал номер ее телефона.

— Срочно позвони, мне сегодня некогда, — сказала заведующая, — буклет готов, а заказчик исчез. Нужно вытрясти из него второй платеж. Вот карточка.

На визитной карточке ярко-красного цвета очень крупно белыми буквами было написано: «Леонид Леонидович Парфенов, изготовление художественных оград».

К телефону долго никто не подходил.

— Из издательства? Ах, да, — наконец ответил веселый женский голос. — Простите, бога ради, муж в отъезде.

Конечно, это была она! — наша Кракатук, самая оригинальная девушка на курсе. Я вспомнил ее взгляд — внимательный и почти равнодушный, как смотрят дети. Наверно, из-за этого взгляда и из-за того, что она слишком шумно захлопывала папку, как только начинался перерыв, у нее появилось прозвище из сказки про Щелкунчика и принцессу Пирлипат. Орешек!

Когда на той стороне трубки, откуда-то издалека, прозвучало «Вадим?» — как падение всех возможных звуков, а затем послышались хныканье, шорохи, и я понял, что она наклоняется и берет на руки ребенка, я увидел ее всю — в балахоне, округляющем колени и плечи, с туго закрученными на затылке волосами. И для чего она позвала меня к себе, тогда, давно? Говорила, что нужно помочь с ремонтом, но как будто хотела в чем-то убедиться. Мы мчались сквозь дождь к ее дому, она жила на Гангутской недалеко от училища, взлетели по лестнице на шестой этаж, потом быстро развесили сушиться одежду и как провалились куда-то. Я ничего не мог вспомнить, кроме плывущей куда-то темноты, стремянки посреди комнаты на фоне окна, стены дождя за стеклом и ее светящихся волос на подушке.

Утром, глядя в ее разрумянившееся лицо, я хотел сказать, как люблю ее, но не мог. Она торопливо собиралась к матери за город, уже опаздывала на электричку, попросила, чтобы я записывал лекции, и даже не улыбнулась.

— Что теперь будет? — спросил я.

— А ничего не будет, — ответила она, и мы побежали на автобус. Больше мы не встречались.

Несколько раз она привиделась мне в толпе на Нев­ском, потом — под Лугой, где мы с Алкой провели лето после того, как расписались. Шел мелкий дождь, в воздухе висела серебристая взвесь, и словно тень промелькнула рядом с кустом ольхи. Оказалось, дачница искала что-то в траве.

Она жила на горе, в элитном поселке за лесом. В лесу мы и должны были встретиться. Она сказала: «Иди прямо, я тебя найду». Я свернул с шоссе, прошел через линию электропередач, и передо мной открылось поле одичавших люпинов. День был ясный, тени облаков пробегали по цветам, и я подумал, что лучше всего лечь в этом поле и лежать глядя в небо, а потом вернуться домой. Но все-таки полез в гору.

Она выплыла из-за елей, крутя в руках ветку сирени. Сирень невероятно шла к ее золотистым волосам и простому балахону, будто из мешковины. Мы сели на траву под деревом.

— Я очень рада, — сказала она.

— Так ты не уехала? А говорили, ты в деревне…

— Это и есть моя деревня.

Не знаю, сколько мы просидели молча, солнце уже подбирало лучи, затягивая их за ели, в глубину леса. Она немного придвинулась, и я понял, что ненавижу ее — этот взгляд, манеры, то, что под балахоном у нее ничего нет.

— Смотри, — сказала она отпрянув и показывая на склон, на котором лежала огромная, в серых подтеках туча, — сейчас начнется дождь.

В следующий раз, когда мы встретились на поляне, я заставил ее снять балахон. Стягивая его, она рассыпала шпильки, но не поднимала их, стояла на солнце и смотрела на меня, прикрыв ладонью пах и оттопырив мизинец, как Якшиня, ласкающая себя, отвратительная и непостижимая, пока я не швырнул в нее балахоном. Она утешала меня очень смешными словами: «Не будем плакать», «Маленький зайчик», «Не думай обо мне плохо», а я боролся с болью в груди. Мы стали встречаться.

В своей необъятной спальне она казалась очень маленькой и хрупкой. Иногда она вскакивала и бежала проверить, спит ли дочка, а возвратившись, набрасывалась на меня словно подросток. Когда она засыпала, я часами смотрел на нее, на плавные волны ее тела, сходившиеся к впадинке внизу живота. Я даже вспомнил об анемоне, являющем сущность Луны, как говорили в Китае. Теперь я мог писать ее — любовь-смерть, без которой не мог жить. И все-таки однажды, до того как она проснулась, я ушел и больше не вернулся в ее просторный дом на горе.

В этот день Марианна Александровна слегла. У нее болело горло. Я грел ей молоко каждые полчаса. Оказывается, так лечились спортсмены и артисты.

— Простите, Вадик, — время от времени говорила она, — сколько хлопот со мной.

Перед тем как заснуть, она дотронулась до моей руки и торжественно прошептала севшим голосом:

— Не расстраивайтесь, вам нельзя. Вы еще сделаете гравюру, которая всех потрясет и вам самому будет нравиться. До завтра.

Алла появилась, когда собралась в Америку. Было много слез и волнений. Она привела с собой девочку, похожую на большого черного жука, дочку парня, к которому от меня ушла, очень веселую, которая сразу же бросилась к Марианне Александровне и обняла ее за колени.

— Какая паушка! — сказала она, у нее был заложен нос.

Девочку звали тоже Марианна — Мара.

Мара проводила у нас выходные. В пятницу Марианна Александровна отправляла меня в магазин за самым лучшим, и суббота с воскресением у нас получались праздником. Маре разрешалось всё: она копалась в книжных и платяных шкафах, в моих работах, строила дома из подушек, ковыляла в туфлях Марианны Александровны, мерила ее платья. Увидев мой последний рисунок — сквозной маленький лесок на закате, она сказала:

— К-а-а-к мне нравится!.. Но где же царевна, Вадик? Без нее нельзя, ты ведь знаешь.

— Да, конечно.

— Ну так нарисуй.

Царевна, которую я изобразил на отдельном листе, ей не приглянулась. «Не та», — сказала она и больше моими работами не интересовалась.

Мы ходили в цирк, в кукольный театр. Будущий муж Аллы, американец с собачьими глазами, считал, что Маре будет лучше с нами и как-то побаивался ее, да и всех нас. Алла ждала от него мальчика. К их отъез­ду Мара окончательно к нам переселилась, а мы с Аллой наконец развелись.

— Не держи зла, Вадюш, — сказала она на прощанье, — сам знаешь, как всё непросто. Мы открыли Маркуне приличный счет.

Через месяц после их отъезда рано утром Марианна Александровна попросила вызвать скорую. По ее словам, на нее свалилась невыразимая слабость. Даже от света, заглядывавшего в окна, эта слабость усиливалась и болели глаза. После скорой она притихла, отправилась умываться. Так обычно она заставляла себя не плакать. Было слышно, как в ванной, отгороженной от кухни тонкой стеной, шумит вода. Я сидел на кухне и не мог пошевелиться, хотелось бежать, но бежать было некуда. «Бедная, — думал я, — последняя стадия… оказывается, так бывает — без боли…»

Радио бубнило о Татьянином дне, и я стал думать о святой Татьяне — какой она была. Без косметики, украшений — вопреки традициям видных семейств, симпатичная, наверно. И какая мелочь, всего-то щепотка фимиама, и ту не захотела пожертвовать покровителю искусств Аполлону, лучшему из богов… Какой же свет она знала или, может быть, мрак, если статуя бога разлетелась на куски, рухнула стена? И с каким чувством принимала муки — бесстрастно или с упоеньем? Ведь для ее палачей мир действительно пошатнулся. И каким презренным, по всей вероятности, ей представлялось их будущее, а ведь оно уже становилось другим… И причем тут студенческий праздник?

Вечером Марианна Александровна попросила сварить ей манной каши. Любила она ее с вареньем или джемом. С удовольствием поев, она устроилась поудобней среди подушек и легонько постучала по постели, как показывают кошкам, куда прыгать:

— Когда отнесете тарелку, возвращайтесь.

— Мой дорогой, — сказала она, едва я присел на край кровати, как будто говорила так тысячу раз, — мой красавчик, — она вздохнула, — да, вы красивы, необычной, конечно, красотой… Я прожила долгую жизнь и уверена, вы будете счастливы, очень счастливы, и не раз. Но не бросайте Мару, вы даже не знаете, как много она для вас значит. А я буду смотреть оттуда, — она подняла глаза к потолку, — и радоваться за вас, за ваши таинственные гравюры. Если нужно, приводите сюда Ксюшу. Это ваша судьба. А теперь поцелуйте меня. Я хочу умереть одна.

Она умерла через несколько часов, во сне. Сколько лет прошло с тех пор! От Овидия я пришел к французским менестрелям, а потом к современному городу, стал видеть его по-новому. Это было как обратное движение к точке правды: Мара, похожая на чудесного жука, ее мать, светящаяся от каждой новой влюбленности, поле люпинов, Кракатук и я. «И всё лучшее посвящалось вам», — думал я о Марианне Александровне, откладывая перо.

Зазвонил телефон. Мара задерживалась в театре, она отправилась туда за фотографиями Марианны Александровны. В театре начинался ремонт и наконец разобрали архив.

Вернувшись около двенадцати, она сразу же влетела ко мне и, отодвинув рисунок, над которым я работал, начала выкладывать из большого канцелярского конверта фотографии и какие-то списки, оказалось — ролей Марианны Александровны. Уголки губ у нее танцевали:

— Давай развесим их везде, — сказала она, раскладывая снимки рядами, — ты только посмотри: это дворовая девушка, вот еще одна, а это горничная… вот работница фабрики… Это ее первые роли… Знаешь, костюмерша — ну вылитая укротительница тигров! — такого порассказала… Как бабушка бросила учительство, собиралась в театральный, а тут брат — враг народа. Пришлось отказаться от всего, чтобы спасти племянницу, не отдавать ее в детдом. Как все тогда плакали! — она задумалась. — А бабушку любили, очень любили… Она и полы в театре мыла, и шила — помогала костюмерше. Распространяла билеты до одного. На всех спектаклях была. А вот, смотри, ее поклонник, отставной капитан, — она тыкнула пальцем в пожилого человека с окладистой бородой, — рядом вы с мамой, только познакомились. Банкет был колоссальный…

Она еще долго говорила, удивляясь глазам Марианны Александровны, какой она была романтичной, тому, что ее мать — вылитая Марианна Александровна, только крупней, что всё это нужно показать Игорю, ее парню, пусть он придет завтра.

Мне всегда с ней было легко, но сегодня особенно чувствовалось, что мы семья. Еще в бытность свою чудесным жуком, присмотревшись ко мне, она пришла к выводу, что ее отец я, однако это страшная тайна — из-за гордости ее мамы. Мог ли я возражать? Это было рукопожатием на небесах. И баловать ее хотелось как дочку. Даже с ее парнем, меланхоличным и похожим на девушку, я смирился.

— Давай и это где-нибудь повесим, — предложил я, — доставая из ящика папку, оставленную для меня Кракатук в издательстве незадолго до того, как она покинула Россию. Она тоже уехала в Америку, только Южную, с потомком русских эмигрантов, влюбившимся в нее на Николаевской лестнице в Эрмитаже. Парфенов к этому времени растворился где-то в Германии.

В папке лежала серия набросков с детьми и люпинами. Дети были худые и как будто изголодавшиеся, страшно несчастные, как ангелы, спустивиеся на землю, а цветы выглядели зловеще: разномастные, разросшиеся, они напоминали фантастических животных.

— Откуда это? — воскликнула Мара, — как красиво и грустно! Это рисунки мамы, да?

Made on
Tilda